Несколько английских офицеров определились в последние годы в морскую службу султана. Они выторговали весьма выгодные условия, хотя сперва турецкое правительство, легко соглашаясь признать их в каких они хотели чинах, затруднялось однако на счет требуемого ими жалованья. Они принялись было учить турок морскому искусству, и вводить в их флот преобразование, соответствующее преобразованию сухопутных войск; но у них не стало терпения, м кажется теперь ни одного нет на флоте, кроме тех, которые необходимы на пароходах. Они более[209] всего жаловались на презрение, которое последний османлы считал себя вправе оказывать им и их науке, вместо подчиненности, и которого они не могли избавиться, даже приняв его костюм. Заметим здесь, что уважая народные предрассудки, Махмуд не мог вверить европейским офицерам непосредственного начальства ни во флоте ни в войске; он дал им только места образователей и обучателей; ни один правоверный не захотел бы сражаться под начальством гяура.
Может быть досада после неудачи заставляет европейских офицеров, бывших на флоте, рассказывать, что обыкновенно пред всяким сигналом с адмиральского корабля дается словесно знать какое будет приказание, потому что наука сигналов еще далеко не усовершенствована на флоте, и тому подобные забавные черты морской тактики. Но я за верное слышал в Стамбуле, что когда во время последней войны были поставлены телеграфы для флота по Босфору, несколько раз в адмиралтействе офицеры ломали голову чтобы понять телеграфические известия, переданные из[210] Буюкдере, а чаще всего посылали требовать словесного объяснения.
Что касается до пароходов, то это изобретение весьма понравилось туркам, потому что избавляло их от труда лавировать при противном ветре; но с того дня, как первый купленный у американцев пароход проплыл Босфор против ветра и течения, народ стамбульский решил, что в нем должна быть нечистая сила, которая повинуется гяуру. Султан назначил десять более надежных Османлы для постоянного пребывания на пароходе и обучения управлять машиной; они целых шесть месяцев сидели на палубе, курили преспокойно трубку, и не решались спуститься вниз, осмотреть поближе эти заколдованные колеса. Подозревают впрочем, что сами англичане, управляющие машинами, стараются подкрепить эту боязнь турок к тайнам паров, потому что она совершенно согласна с их расчетом, и делает их навсегда необходимыми султану. Я рассказал знакомому мне турецкому морскому офицеру Гомерову повесть о чудесных кораблях Феакийского царя Алкиноя, которые владели[211] науукой сами плавать без помощи ветрил и без ухищрений мореплавательной науки. Этот эпизод Одиссеи совершенно в Восточном вкусе, и привел в восторг турецкого моряка. Он надеется что волшебники нового света, которые доставляют султану заколдованные машины пароходов, согласятся за хорошую плату выдумать и такие корабли.
В это лето султанский флот не выходил в Архипелаг для совершения своего обычного годового плавания; готовилась только небольшая экспедиция для покорения Самоса, который доселе не хотел признать над собою власти султана.
В прошедшее лето турецкий флот был вдвое сильнее египетского, но жалкое его состояние заставило Халиль-Пашу укрыться в безопасный порт Мармарисси, против Родоса, между тем как египетский адмирал Османь-Бей крейсировал в море и ожидал его. Прежде того встретились как-то два флота, но турецкий, будучи на ветре, уклонился от битвы. Египтяне захватили корвет и несколько других судов меньшего ранга, и может быть, осторожность Халиль-Паши спасла турецкий[212] флот от совершенного поражения; ибо Египетский был несравненно лучше устроен.
Сухопутные войска пришли в совершенное расстройство после Иконийской битвы; регулярный корпус и гвардия, коими так усердно занимался султан после войны с Россией, и которые вместе простирались до 40,000 войска, весьма пострадали, и мы не имели удовольствия видеть в этом году их маневры. Только местами в живописных долинах Босфора небольшие отряды занижались учением, или пикетами шли по набережной сменять караулы.
Любимым войском султана была кавалерия его гвардии; она состояла из нескольких эскадронов улан и гусар. Ее образовал Наполеоновский офицер Калоссо; обыкновенно сам султан командовал ею в маневрах, и она отличалась опрятностью и красотою костюма, и даже роскошью в сравнении с полубосыми пехотинцами. Она одета в синие куртки с желтыми шелковыми шнурками; на голове тот же красный фес с синей кистью, но который не защитит кавалериста ни от сабельного удара, ни от солнца, и не придает фронту никакого вида.[213]
Сформирование кавалерия по европейскому образцу стоило султану несравненно больших усилий, нежели пехотное войско; нужно было заставить турок ездить на низких стременах, с вытянутой ногою, между тем как они привыкли сгибать колена на прежних высоких седлах, что так согласовалось с их привычкой вечно сидеть поджавши ноги, как сидят наши портные. Самая форма европейского седла казалась им сатанинским изобретением, годным только для того, чтобы скользили и не удерживались на нем азиатские наездники, привыкшие сидеть на седле как на дрожках. И теперь еще новообразованные кавалеристы не упускают случая тайком укорачивать свои стремена; европейская езда будет, кажется, для них принужденной, доколе не отучат их сидеть в казармах на полу, на коврах по прежнему.
Эта кавалерия составляет цвет турецкого войска, и самые видные из рекрут поступают в нее; а офицерами служат в кавалерии одни стамбульские денди. Золотое шитье пристало их азиатскому щегольству, и они с особенным удовольствием бренчат[214] саблями по мостовой. Иные из них выучились по нескольку французских приветствий, пробуют шаркать и кланяться по-европейски, и слывут образцами хорошего тона. Вообще они радушны и приветливы, особенно к европейским офицерам, стараясь перенять их манеры и непринужденность. Этим ограничивается все их образование; от них не требуют никаких познаний, ни другого экзамена кроме верховой езды; по крайней мере и то приятно, что они наружностью походят на европейских офицеров, и одеты опрятно и со вкусом. Если оставим в стороне некоторые смешные черты их полуобразованности, нельзя не порадоваться тому, что эти молодые люди, кроткие и приветливые, заменяют охотою образоваться прежнее отвратительное молодечество какого-нибудь полудикого Дели, которое считалось непременным характером военной молодежи в Турции.
В пехоте часто один только значок на груди, которым узнаются чины, отличает офицера от солдата; при коротком, смятом воротнике шея совершенно открыта, и нередко нагая нога неучтиво показывается в[215] промежутке панталон и изодранного башмака. Летняя, белая полотняная, обмундировка особенно неопрятна, а покрой панталон имеет что-то странное и неуклюжее: до колене они сохраняют еще честолюбивый размер старинных шароваров, под коленами стянуты и обращаются в штиблеты.