Заметим здесь, что нет определенной границы между офицерами и нижними чинами; а что еще страннее и трудно соглашается с общей системой преобразований, это телесные наказания, которых варварство простирается до того, что секут розгами по груди; вероятно для того, чтобы победоносные Магометовы войска привыкли получать раны на груди; а не на спине. По новому положению о регулярных войсках и офицеры, до майорского чина, подвержены телесным наказаниям; в этом мы должны видеть великое улучшение, ибо прежде и паши были им подвержены; были случаи что, после проигранного сражения на море, все капитаны сзывались на адмиральский корабль или на берег, и получали палки по пяткам; Верховные визири в полном заседании Дивана немилосердно секли бейлербеев и пашей, которые с пухлыми пятами продолжали заседать в этом правительствующем совете.
Полевая артиллерия в Турции была всегда и лучшем устройстве, нежели остальные[219] войека. Корпус топчи и кумбараджи (канониров в бомбардиров), вверенный теперь Халиль-Паше, стоял лагерем в долине Пресных вод, и каждый день его учение привлекало толпу любопытных; я был там когда султан делал смотр этому войску, командовал сам маневрами и остался доволен Халиль-Пашею. Зрелище было великолепное: живописно расположенные кругом холмы и покатость гор были уставлены группами турчанок в белых покрывалах; белые палатки фантастическими пятнами лежали на долине, которой влажность еще сохраняла яркую зелень, сжигаемую обыкновенно в летние месяцы южным солнцем; в стороне, среди садов и цветников, оставались в уединении великолепные киоски, пред коими прозрачные и недвижные, как зеркала, лежали широкие пруды в мраморных рамах; от них без шуму скользила светлая струя Варвизеса, чтобы голубой лентою протянуться среди полян и береговых камышей, опоясать несколько низменных островов, обласкать стаю чаек и гондол стамбульских, и заблудиться потом в мутном заливе золотого рога. Артиллерийские отряды одушевляли[220] внутренность долины; то змеями ползали по траве, с чешуйчатым блеском оружия, то как драконы восточной мифологии брызгали искрами и пламенем, то закутанные дымом отдыхали, как ленивые облака на горах Фракии.
Это восхитительное место названо европейцами Пресными водами от вод двух рек Варвизеса и Кидара (Турецкие их названия: Али-бей-сою и Кеат-хане-сою.), которые здесь льются в залив, и турками -- Кеат-хане, от бывшей здесь при Селиме бумажной фабрики; оно составляет любимую прогулку городских жителей. Ахмет III удержал плотиною воды Варвизеса, составил из них пруды и фонтаны, и украсил все это мрамором; по которому золотые турецкие надписи вьются как арабески. Среди этих очарований Востока приютились легкие здания; китайский шпиц вылетает из среди их, и поддерживает золотой шар, исписанный какими-то непонятными знаками.
Здесь стекаются мусульмане по пятницам и в Байрам, а христиане по воскресеньям и в праздники; каждое семейство располагается на ковре под деревом, на берегу пруда или[221] речки; одни приносят свой обед, другие пьют кофе и курят трубки; цыгане музыканты и жиды скоморохи забавляют народ; песни, пляски, порою веселый круг с бокалом, восточная беззаботность на всех лицах, заставят вас подумать, что подданные султана --счастливейший в мире народ.
Но в весенние месяцы гуляние у Пресных вод запрещено; в день св. Георгия выводят лошадей из султанских конюшен на подножный корм в жирные пажити Кеат-хане. Болгары-пастухи, живущие в гористой Фракии, приходят на эту пору в Стамбул хранить дорогих коней султана. Они, как все племена горные и пастушеские, имеют природное расположение к музыке, и их пребывание в Константинополе составляет продолжительный аркадский праздник; они обходят улицы с волынками, и играют под окнами за несколько пар (Нынешняя пара равняется одной деяежке.).
В прежние годы выход лошадей в Кеат-хане был одним из первых церемониалов турецкого двора; многочисленные чины[222] шталмейстерской и егермейстерской части, множество других офицеров Сераля в богатых парадных костюмах, серальские шуты в чудных своих нарядах, и лошади в золотых попонах и с головами убранными перьями, стразами и блестками, составляли бесконечно пестрое и живописное шествие; лошадей было до 2,000; те, которые служили собственно для султана, были отправляемы ночью, чтобы не подвергнуться огласке.
Не знаю, соблюдается ли еще этот церемониал, напоминающий Двор Персидских царей; я видел его в 1821 году.
Долина Пресных вод сделалась теперь Марсовым полем для Махмуда, но она оставила ему горькие воспоминания. Лет за пятнадцать пред сим любимая одалыка, предмет сильнейшей его страсти, играла на шлюпке в одном из прудов, гребла со своими подругами, шалила, и шлюпка опрокинулась, и она потонула в пруде. Султан был глубоко тронут; кто бы подумал, что нежные страсти имеют такую власть на сердце истребителя янычар? Уверяют, что они долго был безутешен, и получил отвращение к долине[223] Пресных вод, в которую после того он перестал ездить.
Теперь опустел красивый дворец этой долины, и открыть взорам любопытных. Алые бархатные диваны, золотые бахромы, парчовые занавеси, живые восточные краски, прихотливая позолота и резьба -- вся эта прежняя пышность осталась в нем запыленная и бледная, и среди ее носится трогательное воспоминание серальских дев и утопленницы.