Таковы турки; в пылу страстей своих они не различают болезней душевных, мести, ненависти, порывов честолюбия и жажды крови от недугов телесных; а когда вместе[195] с телесными силами потухают и страсти их, им остается одна только вера в предопределение и в Магометов рай, и они умирают в руках имамов и дервишей. Более всего досаждают турки своим докторам беспрестанными требованиями крепительных, менджуне, необходимых им при непомерной невоздержности. Все изобретения невежественных и сладострастных веков употребляются до сей поры в Цареградских гаремах, для возбуждения чувственной любви в пресыщенных Османлы. Их женщины, которых судьба значительно улучается, иногда сделаются они матерями, убедясь в бессилии всех употребленных фильтров, обращаются также к докторам, и просят у них напитков, способствующих к деторождению.
Все это, не считая палок и виселицы, поставляет врачей в весьма неприятное положение, но зато они щедро вознаграждены особым преимуществом их звания, -- правом входить в заветные двери гаремов. Визиты в гаремы делались прежде с большими предосторожностями: все невольницы, кадыни (барыни), посетительницы запирались в особом[196] покое: евнух вел доктора к постели больной, лежавшей под покрывалом; если доктор хотел пощупать пульс, рука давалась под тонкой кистью, чтобы не осквернить тела прикосновением чужого мужчины; если он требовал языка, -- только часть покрывала приподнималась, и он мог видеть кончик языка, не видя губ красавицы. В наше время турки возымели лучшее понятие, если не о нравственности докторов европейских, по крайней мере, о правилах, европейской медицины, и беспрекословно покоряются всем требованиям доктора даже в гаремах. Мой приятель, доктор Г***, имел много случаев посещать турецкие гаремы в Константинополе и в Смирне. В этом последнем городе, сохраняющем гораздо строже коренные оттоманские обычаи, визиты делаются еще с какой-то таинственностью, и окружены бесчисленными предосторожностями; но в Стамбуле, где европеизм делает столь чувствительные успехи, хоть он и не облегчил, да и никогда не облегчит, участи гаремных затворниц, в этих случаях гораздо менее церемоний. Турок прехладнокровно вводит доктора в свои[197] покои, показывает ему жену или дочь, и все вопросы, которые привели бы в замешательство европейскую даму, делаются преспокойно в его присутствии. В этих визитах забавнее всего то, что все турчанки гарема, в покрывалах и без покрывал, поочередно подходят к доктору, дают ему пульс и показывают языки. В первый раз, мой приятель, смущенный этим обрядом, принял его за насмешку своему званию, и хотел удалиться от фигуре, которые окружали его с разинутым ртом и протянутыми руками; но бывший с ним старик-переводчик, более опытный в обычаях гаремов, поспешил объяснить ему, что необходимо пощупать у всех пульс и осмотреть все языки, потому что турчанки уверены, что одно это действие снабжает их здоровьем по крайней мере на несколько недель. Были даже случаи, что если не предуведомленный об этой церемонии доктор отказывался от ревизии двадцати здоровых языков, оскорбленные невежеством его турчанки снимали туфли и били его хором по щекам, доколе он не соглашался наделить всех их порцией здоровья.[198]
Эти понятия, так способствующие развитию самого дерзкого шарлатанства, и эти вольности, позволяемые привилегированному классу врачей, подают иногда повод к самым интересным интригам. Так как одна только круглая шляпа на голове составляет в глазах турок аттестат медицинской академии, то всякой кто ее носит, может выдать себя за доктора, и под его именем нарушить неприкосновенность гаремной святыни. Этого рода самозванцы не довольствуются одним только воззрением на язык мусульманок. Зная сильную их склонность к измене и особенную привязанность их к франкам, о нраве которых и обхождении, с женщинами ходят между ними весьма благоприятные слухи, многие из них умели воспользоваться случаем, и затевали сношения сопряженные с величайшими опасностями. Турчанки, несмотря на свою непомерную глупость,--следствие их вечного затворничества, -- одарены каким-то природным остроумием в назначении любовных свиданий, и эти самозванные доктора стараются развивать счастливое их расположение, хотя нередко поплачиваются дорого, в случае[199] открытия. Но вообще смелость, с которой турчанки пускаются в приключения, превосходит вероятие. Во время пребывания нашего в Константинополе, две из них наделали такую суматоху, что вся Пера пришла в волнение.
Два восемнадцатилетних мичмана английского военного корабля, стоявшего на Босфоре, оба весьма привлекательной наружности, шли по одной из Перских улиц, и были подмечены гаремными затворницами. Данный из-за решетки знак остановил их. Через минуту отворяется калитка, и черная невольница приглашает их войти в дом. Они, не долго думая, бросились в калитку, но к несчастью соседи их заметили; и дали знать на гауптвахту, занятую отрядом регулярного войска. Солдаты окружили дом и ожидали выхода англичан; они не смели отыскивать их в гареме, потому что полиция теремов не подлежит ведению ни какой другой власти кроме мужниной. Через час молодые джентльмены, которые знали уже о своем осаждении, вышли с обнаженными саблями. Штыки загородили им дорогу; турецкий офицер хотел их арестовать, но они, упершись спиною в стену, стали[200] махать саблями, в твердом намерении не сдаться. Солдаты составили около них полукружие, но атаковать их не смели: впечатления войны с Россией поселили в них страх ко всем европейским воинам. Английский консул был уведомлен о происходившем, и поспешил освободить молодых шалунов. Он взял их на свое поручительство, с условием представить по востребованию, но в тот же вечер тайком отправил из своего дома обратно на корабль, который выгружал тогда у арсенала пушки, присланные султану из Англии. На другой день капитан-паша, стоявший на рейде со всем флотом и начальствующий над этой частью города, получил донесение о происшествии. Хозяин гостеприимного гарема был его любимый офицер, и капитан-паша решился утешить его наказанием преступников. Он послал к английскому капитану требовать с угрозами, чтобы виновники были выданы в его руки. Англичанин отвечал с насмешкой, что он справлялся со своими законами, но не нашел в них никакого наказания за посещение гарема. Озлобленный капитан-паша велел схватить двух первых английских офицеров,[201] какие попадутся на берегу, и привести их к нему. Случилось, что два офицера были тогда в городе: люди турецкого адмирала поймали их на улице. Капитан, узнав что два его офицера арестованы на турецком корабле, поспешил объявить чрез своего министра Капитан-паше, что за это оскорбление Великобританского флага он готов решиться на все, чего только требует от него долг чести и службы, и что если через несколько часов офицеры не будут освобождены, он притянется к арсеналу, и сожжет все, хотя бы и сам сделался жертвой пламени. Капитан-паша не хотел верить столь дерзкой угрозе, но когда английский корабль приготовился сняться с якоря, он освободил офицеров, которых может быть сбирался посадить на кол за проказы ветреных мичманов с мусульманками.
Судьба турчанок осталась совершенно неизвестной.
Возвращаясь к шарлатанам, не должно забывать, что в Константинополе есть главноначальствующий над шарлатанами,--министр шарлатанства. Это хекиме-баши, "глава мудрецов", а по-русски, лейб-медик, который в[202] тоже время управляет всей медицинской частью, как это, впрочем, известно даже и читателям романов. Признаюсь, существование его казалось мне баснословным, судя по состоянию стамбульской медицины, доколе я не имел удовольствия быть у него с моим приятелем-доктором, чтобы лично осведомиться о состоянии его кейфа, и поздравить его с отличною исправностью вверенной ему части. Глава мудрецов Бехджет-эфеиди--турок очень примечательный, и один из самых любезных османлы. Он живет в своем Босфорском доме, пред которым фрегат наш стоял на якоре. Бехджет-эфенди--человек лет пятидесяти, говорит довольно бегло по-итальянски, но в глазах турок имеет важный недостаток,--он заикается, а это вредит мусульманской важности. Он был когда-то в Европе, и более всего любит говорить о политике. Чтобы ослепить нас всем блеском своих обширных познаний, он сделал нам несколько вопросов о Камчатке и о нравах алеутов: мы стали ему рассказывать как шаманы лечат камчадалов, надеясь обратить разговор на его предмет. Но он об этом[203] мало заботится. Он ставит берега Босфора выше всего на свете, и любит свою безмятежную жизнь, которая есть не что иное как продолжительный кейф, при долговременной к нему благосклонности падишаха: что касается до медицины, то знание этой науки ни сколько, не входит в его обязанности.
Прежде это место было почетным званием; но Мустафа III (1768), по случаю смерти любимого им Кызляр-аги, умершего на руках одного шарлатана, подчинил всех константинопольских медиков придворному своему хекиму. Теперь должность этого министра медицины состоит в том, чтобы перед весенним равноденствием рассылать всем султаншам и вельможам крепительные, и продавать по червонцу дипломы на докторство всем желающим вписаться в врачебное сословие: без сомнения, чем более является шарлатанов, тем для него лучше, потому что этот сбор составляет его доход. Другой не менее значительный источник его доходов состоит в том, что султан имеет обыкновение, в знак особенной милости к больному вельможе, посылать к нему своего[204] лейбмедика -- а эти визиты обходятся дорого и кармну и жизни осчастливленного подобным вниманием.
Нынешний хеким-баши бывает иногда приглашаем в заседания Дивана, то есть, совета министров, как человек, который знает все болезни, и которого мнение, поэтому, очень важно в случае политического недуга государства. Так, например, в тот критический день, когда решилась судьба Оттоманской Империи, когда все министры султана, все лица имеющие вес при Дворе и в народе, собрались в доме великого муфтия, чтобы подписать уничтожение янычар, после речи, в которой верховный визирь излагал вред нанесенный государству этим войском, Бегджет-эфенди подал свое мнение в следующих выражениях. "Беспорядок есть испорченная кровь, которая расстраивает организацию общественного тела, и которую должно извлечь ланцетом мудрости. Пусть же изложит нам реис-эфенди состояние наших внешних сношений, чтобы мы могли, как опытные врачи, по рассмотрении всех припадков недуга, предписать должное лекарство". Это[205] напечатано в истории истребления янычар, писанной государственным историографом Эсад-эфендием. В случае открытия войны или заключения мира хеким-баши равным образом подает иногда свое мнение, стараясь всегда прикрасить свои речи учеными терминами, в роде приведенного образца его медицинского красноречия.
Я посетил также Медицинскую академию, находящуюся при мечети Солиманиэ. В прежнее время слава ее гремела по всему Востоку: ее называли "обильным источником здравия на почве мудрости", и "светлой планетой, которой каждый луч возбуждает жизнь", но в последнее время эта планета много потеряла в общем мнении. Я нашел только довольно неопрятную комнату, в которой сидело на коврах до десяти учеников, большей частью людей возмужалых, а в углу старик ходжа, или учитель, хриплым голосом объяснял им, кажется, влияние звезде на здоровье человеческое. Турки гораздо более успевают в хирургии: это происходит от частого опыта нам живыми людьми, а не от изучения анатомии, которая встречает у них непреоборимые преграды в отвращении мусульман к[206] рассеканию трупов. По их понятиям вещь позволительная резать и рассекать людей живых, но тревожить этими операциями мертвеца, считается ужасным преступлением. Были примеры, что султаны рассекали пажей своих, чтобы узнать кто из них съел апельсин, или выпил его шербет; на это нет закона, но закон строго запрещает открыть человеческий труп, "хотя бы в нем находился алмаз, не принадлежащий покойнику".
Старинные законы особенно способствовали развитию хирургических способностей турецкого народа; в них Моисеев закон око за око и зуб за зуб был принять в буквальном смысле, и исполнялся над преступниками со всевозможной точностью. Кто вышиб другому зуб или два, должен был подвергнуться этой операции, но с тем, что если исполнитель казни выдергивал лишний зуб, сам в свою очередь лишался одного зуба. Тому же правилу следовали при отнятии руки, ноги, повреждении какого-нибудь члена и т. п. Впоследствии, вероятно, заметили, что с умножением преступников подданные султана делались уродами, и потому заменили буквальное исполнение[207] закона денежной пению в пользу пострадавшего, и определили цену каждого члена отнятого или поврежденного, и цену самой жизни мужчин, женщин, детей, рабов. Это называется в турецком законодательстве "ценою крови"; у Охсона можно видеть любопытные подробности о ней.