Живость характера, расторопность, неукротимый и веселый нрав этого хромого, тучного, малорослого моряка, который до рассвета с тростью в руках, с пистолетом, торчавшим из кармана, взбирался по скалам на расстояние четырех и пяти верст от лагеря для осмотра передовых пикетов, представляли разительный контраст с обычной величавой ленью турецких военачальников. Шутливо грубое его обхождение с турками было приноровлено к тому, чтобы внушить бодрость войску, не привыкшему к тяжелым работам поспешного лагерного укрепления на раскаленной сирийской почве, в пору тропической жары.
За исключением селений, занятых союзным войском, горы несколько дней сряду безмолвствовали и ждали. Изредка тайком пробирался поселянин в союзный лагерь и на вопрос, отчего народонаселение толпой не спускалось туда, с трепетом говорил о присутствии Ибрахима в горах, о произнесенной им угрозе сжечь те селения, которых жители заглянут в Джунию. В ненависти горцев к египетскому правлению, в их готовности восстать массой нельзя было усомниться; но их нерешимость и робость были достаточно оправдываемы слишком неудачными попытками коммодора пред Бейрутом до прибытия адмирала. Вместо того чтобы самим прийти в лагерь и составить народное ополчение под знаменами султана, горцы звали к себе союзное войско для изгнания египтян, расположенных в соседнем округе эль-Ката. Из лагеря стали подсылать оружие в ближайшие селения. Ибрахим сдержал грозное свое слово, обширное селение Бейт Шебаб было предано грабежу и пламени. Для внушения бодрости горцам было необходимо или распространить круг действия союзных сил, или разбить Ибрахима. Но Ибрахим пребывал в наблюдательном положении; пробраться в горы, им занятые, прежде чем восстали бы горцы, было безумно, а средства были слишком ограниченны, чтобы распространяться в виду египетской армии.
Зато море и пароходы доставляли союзникам неоцененные преимущества. Адмирал Стопфорд приноровил к местностям отличную систему последовательных атак, быстрых, неожиданных, и совершенно оправдал тем предчувствия Сулейман-паши, который был убежден в невозможности защиты просторного берега от атаки с моря на основании стратегического закона о невозможности даже при превосходстве сил препятствовать неприятелю переправиться через реку, когда он может по своему произволу выбрать место и улучить минуту для наступательного действия.
Старинные замки и плохие батареи Бейрута были разрушены, не сделав ни одного выстрела в ответ кораблям, но гарнизон оставался во внутренней части города под прочными сводами, а улицы были прорезаны баррикадами и подкопами. Без большой потери войска нельзя было овладеть городом. Корабли продолжали медленно его громить, а между тем наряжались экспедиции к другим береговым пунктам Сирии.
Замок римской постройки Джубейль (древний Библос) у подошв Ливана, в 50 верстах на север от Бейрута, не устоял против двухпудовых ядер парохода "Циклоп". Англичане с потерей 20 человек убитых и раненых опрокинули албанский гарнизон, который отстреливался из-за обрушенных стен, и сдали замок окрестным мутуалиям, искавшим только случая, чтобы отложиться от египтян. Другой прибережный городок Батрун (древний Вотрис) был взят восставшими горцами при пособии кораблей. В Тараблюсе египетский гарнизон устоял потому только, что расстояние крепости от берега затрудняло атаку с моря. Но гром пушек ободрял северные округа Ливана, которые все лето продолжали волноваться. В Сайду повел экспедицию сам коммодор. По открытии бреши с моря он взял город и цитадель приступом (14 сентября), несмотря на упорную защиту гарнизона. Молодой эрцгерцог Фридрих, служивший на австрийском флоте, сам повел колонну в брешь, припоминая своим товарищам, что его предки под знаменем креста сражались с неверными на берегах сирийских. Сур, древний Тир, царь морей, знаменитый упорством своей защиты против македонского героя, не устоял ни одного часа пред кораблями, и был занят английским поручиком... У подошвы Кармеля, на южном изгибе Аккского залива, в виду Акки, союзники водрузили султанское знамя в Хайфе. Таким образом, сирийский берег, за исключением немногих пунктов, признал власть султана, а внутренние племена стали спускаться к берегу, входили в сообщение с кораблями и охотно принимали от них оружие для распространения бунта.
Уже неоднократно были даны повеления ливанскому князю именем султана отложиться от египтян и содействовать изгнанию их. Лаской, убеждениями и обещанием признания всех его прав и дарования горцам всяческих льгот приглашали его в лагерь, но еще верил он в звезду Ибрахима и в обещание французов, которых агенты объезжали горы, утверждая, будто Франция уже объявила войну и с часу на час поспеют ее флот, войско, миллионы на помощь Ибрахиму. В эту эпоху влияние эмира в горах было всесильно, оно опиралось на свежей памяти народных опал после весеннего бунта. Шейхи-друзы, при всей своей ненависти к египтянам, смиренно повиновались князю, а феодальное устройство их племени ручалось в покорности народной массы. Они вместе с сыновьями и внуками эмира повели свои ополчения к знаменам Ибрахима. Но христианские племена, озлобленные на египтян, несмотря на то что они были обязаны своим благоденствием египетскому правлению, а, может быть, именно потому, что этот период благоденствия споспешествовал преждевременному развитию в них недозрелой политической жизни, были объяты по всему пространству гор стремлением к бунту.
В этом тревожном расположении горцев союзники видели признаки народной любви к султану. Направление весеннего ливанского бунта, равно и последовавшие за водворением султанской власти междоусобия и смуты в горах достаточно обнаруживают в самой готовности христиан ливанских вооружиться за султана не преданность их султану, но преизбыток анархических начал и расслабление коренного феодально-теократического устройства гор под вековым влиянием Шихабов и пашей.
Французское правительство нарядило в ту пору к берегам Сирии генерала ордена лазаристов, чтобы влиянием духовенства действовать, на массы. После неудачи дипломатической своей кампании за египетского пашу Франция наряжала на Восток не войско, не флоты, не казну, как того ждали обманутые ее возгласами паша и эмир, но духовного генерала, обращая дарованное ей трактатами право покровительства католической церкви в орудие своей политики противу султана. Но эта духовно-политическая миссия другого результата не имела, как разве то, что она укрепила старого эмира в верности египетскому паше. Что же касается народных масс, то католическое духовенство было принуждено сознаться в своем бессилии противу народного чувства.
Самые родственники эмира являлись один за другим в союзный лагерь. Двоюродному его брату эмиру Беширу эль-Касему был дан султанский фирман на княжество 182 вместо разжалованного за измену эмира Бешира.
Элементы разрушения отовсюду накоплялись над египетской армией. С распространением бунта умножились и побеги: ежедневно являлись в союзный лагерь сотни беглых сирийских рекрутов, привязанных одним страхом к знаменам Ибрахима, и сотни турецких низамов десантной флотской бригады, задержанной Мухаммедом Али. Измена обнаружилась даже между высшими египетскими офицерами.