Вдоль берега, припорошенного снегом, кое-где почерневшим от разрывов, пригнувшись, стремглав бежал кто-то с винтовкой. Я подскакал. На меня, остановившись и сразу присев, смотрел черными глазами маленький татарин Муратов.
— Слезайте, товарищ комбат, слезайте! — торопливо заговорил он.
— Куда ты?
— Во взвод. Передать, что командование ротой принял политрук Бозжанов.
И добавил, будто извиняясь:
— Вас, товарищ комбат, долго не было…
— Хорошо. Беги.
У ротного командного пункта — блиндажа, глубоко всаженного в землю, — в тридцати шагах за линией окопов, которые отсюда смутно угадывались по редким полоскам входных траншей, я спрыгнул, осадив коня. У него уже не подрагивала кожа, не топорщились уши. Спасибо тебе! Сегодня мы вместе прошли первую обстрелку. Некогда было и погладить его… Я быстро пошел к мерзлым ступенькам, ведущим в блиндаж, на ходу крикнув:
— Синченко, в овраг!
В полутьме подземелья я не сразу разглядел Бозжанова. На полу, привалившись к стенкам, сидели бойцы. Все вскочили, заслоняя скупой свет из прорези лобового наката.