Мари. Да, свое. Ты можешь тамъ увѣрять, сколько тебѣ угодно -- а ты все таки нездоровъ. Полечись немного, посиди на діэтѣ, въ какую-нибудь недѣлю ты совсѣмъ поправишься.
Виньеронъ. Я понимаю, что ты разумѣешь подъ діэтой. Я ѣмъ много, это что ли? Ну, говори прямо. Я ѣмъ много! Чего же ты, моя дѣвочка, хочешь? Мой домъ не всегда вѣдь былъ полной чашей. Спроси у матери, она тебѣ разскажетъ, какъ въ прежнія времена я не разъ ложился спать безъ ужина. Теперь я наверстываю. Это глупо, нехорошо, нездорово, но я не могу удержаться. (Отходя отъ Мари). И потомъ, я думаю, что не слѣдуетъ читать "Siècle" послѣ завтрака, это мѣшаетъ пищеваренію. (Онъ комкаетъ газету и бросаетъ ее на диванъ. Его взоры переносятся на Юдиѳь. Она сидитъ за піанино, спиной къ отцу и кажется сосредоточенно-задумчивой; онъ подкрадывается и кричитъ ей на ухо). Юдиѳь!
Юдиѳь. Ахъ, папа, ты хорошо знаешь, что я не люблю такихъ шутокъ.
Виньеронъ. Не гнѣвайтесь, мадмуазель, это больше не повторится. Юдиѳь, разскажи мнѣ, что происходитъ теперь... на лунѣ?
Юдиѳь. Ты опять подтруниваешь надо мной.
Виньеронъ. Откуда это ты взяла, что я подтруниваю! У меня есть дочь, по имени Юдиѳь. Она здѣсь? Или гдѣ нибудь въ другомъ мѣстѣ? Какъ мнѣ узнать? Ея никогда не слышно.
Юдиѳь. Мнѣ нечего сказать.
Виньеронъ. И все-таки надо говорить.
Юдиѳь. Что тебѣ за удовольствіе вѣчно меня преслѣдовать за это? Я смотрю на васъ, слушаю васъ, люблю васъ и счастлива этимъ.
Виньеронъ. Ты счастлива?