— О ней нельзя сказать много хорошего, но все же лучше даже такая школа, чем ничего. Я думаю, правительство ошибается, что закрывает такие школы. Но были, кроме того, земские школы. И они закрыты. Теперь остались школы одного только типа, так называемые «трудовые школы». Все они находятся в ведении комиссариата народного просвещения.
— А что, обучение обязательное?
— Нет, но к этому идет.
— А когда войдет в силу новая программа?
— Не знаю; знаю только, что они заварили кашу. Здесь должно было бы быть пять учителей, а их только два. В этом году детей в школе меньше, чем в прошлом году. Но все же их больше, чем до революции.
— А как обстоит дело с внешкольным образованием?
Он улыбнулся.
— Это тоже еще только будет. Все это только на бумаге. Таких курсов для взрослых много в городах, но и там это дело в самом начале. А здесь ничего такого нет.
Попрощавшись с школьным учителем, я пошел домой и по дороге встретил священника или «попа». Он устало шел по пыльной деревенской улице и нее на плече грабли. На нем была широкополая шляпа; в остальном он ничем не отличался от любого мирянина. Он был в длинном светлом пальто и в высоких сапогах. Он возвращался по окончании трудового дня со своего участка, который он, со времени революции, обрабатывает как и всякий другой крестьянин. Это был приветливый, радушный старик и ничем не отличался от крестьян.
Он был настолько добр, чти навестил меня потом в доме Емельянова. «В старое время, — сказал он, — на моих руках была единственная школа в деревне, и у меня было почти столько же учеников, сколько в теперешней школе. Но советской правительство не доверяет духовенству».