"Ты жил в Багдаде, -- продолжала Габиба, -- и знаешь, что европейские государства содержат там своих представителей, называемых консулами, которые имеют надзор над моими соотечественниками и смотрят за соблюдением их коммерческих прав. Консул датский и шведский уже несколько лет живет на Востоке. Его младшая дочь и его малютка сын родился в Азии от второй жены его, армянки. У консула есть загородный дом недалеко от Багдада, и там-то он проводил лето с семейством, хотя и бывал часто принужден по делам службы уезжать в город на целые дни и недели. Года два тому назад около нашего загородного дома поселился огромный цыганский табор. Тут были и кузнецы, и коновалы, и продавцы скота, словом, эти цыгане, казалось, занимались мирными ремеслами. Мы часто посещали их ставки вместе с отцом, который, впрочем, не слишком был доволен их поселением в нашем соседстве. Они всегда встречали нас очень ласково, потчевали нас молоком своих коз, лепешками своего печения и обходились с нами с совершенным подобострастием. Одна из старух, ужасно безобразная, особенно полюбила меня, и всегда смущала меня своей наглой лестью. "Сколько я знаю красавцев, которые отдали бы десять таких поместий, как ваше, чтобы быть на моем месте, -- сказала она мне однажды, поднося мне крынку молока. -- Какая жалость, что такая красавица заключена в доме своего отца, а не властвует над гаремом паши или еще более знатного вельможи!" -- "Что ты там говоришь, старая ведьма! -- крикнул на нее мой отец, который расслышал ее слова, хоть она и говорила шепотом. -- Моя дочь христианка, родилась от христианских родителей, и не для ваших гаремов и пашей: держи язык на привязи, а то я вас всех отсюда прогоню..." И с того дня мы уже не посещали табора.
Спустя несколько дней, отец отправился в город, и однажды ночью, в его отсутствие, меня разбудило мучительное удушье. Было совершенно темно, и лишь через несколько минут я сообразила, что дышу не воздухом, а густым дымом. Пожар! -- крикнула я, наскоро накинула на себя что-то и принялась стучаться в дверь к моей няне, потом сбежала вниз будить людей. Но тут произошла такая суматоха, что нечего было и думать о том, чтобы тушить огонь. Слуги разбежались на все четыре стороны, унося с собой все, что попадалось им под руку. Что касается до меня, я только думала о спасении всех моих родных. Мы скоро все собрались и хотели уйти через сени, но нашли их набитыми черной шумной ватагой, которая окружила нас с дикими криками, перемешанными уверениями в преданности. -- Не бойтесь, кричали вокруг нас, мы пришли вас спасти. -- Спасибо, спасибо, мои друзья, отвечала я, стараясь пробраться сквозь толпу; но это было невозможно. Сильные руки схватили меня и вытащили или, скорее, вынесли через другие двери на задний двор дома. Я хотела кричать, но мой голос был заглушен другими грубыми голосами. Я еще не знала хорошенько, что со мной делается, голова у меня закружилась, и я потеряла сознание; однако я смутно помню, как меня вынесли из дома: потом я очутилась в глубокой темноте и не могла понять, кто эти люди и куда они меня несут. Ты догадываешься, что это были цыгане, которых ты встретил на другой день. Ты услышал мои крики: ты вырвал меня из их рук, но не для свободы; нет, для другого, ужасного рабства"...
До тих пор Мехмет слушал не перебивая; от последних слов он вздрогнул и пристально посмотрел на Габибу.
-- Мои слова удивляют тебя, -- продолжала она, тихо качая головой: -- но ведь я христианка, и воспитана, как все девушки моей веры и моего происхождения. Для христианки связь с мужчиной -- проступок перед людьми и грех перед Богом, когда она заключена без согласия родительского. Ты скажешь, что на мне женился; но этот брак, заключенный с мусульманином, и неосвященный служителем нашей церкви, не существует в моих глазах и в глазах моего отца...
После этого признания Габиба поспешила окончить свой рассказ. Мехмет узнал все и в особенности был поражен тем, что открыла ему Габиба о кознях черкешенки Каджи, о своих стараниях им противодействовать, о своем разговоре с франкской дамой. "Ты видишь, -- прибавила она, -- что я здесь по собственной воле. Я могла бы, открыв имя и звание своего отца, стать под защиту солдат..."
Габиба не могла продолжать, рыдания прерывали ее голос. "Ничего еще не потеряно, -- грустно сказал Мехмет. -- Я не вполне понимаю всего, что ты мне сказала. Одно только ясно для меня: ты меня считаешь недостойным своей привязанности, и это мучит твою совесть. Если бы я мог тем заслужить твою любовь, я бы охотно пожертвовал своей жизнью. Но к чему это? Я не понимаю твоих упреков; не знаю, что делать, чтобы их более не заслуживать. Остается мне одно средство поправить сколько-нибудь дело -- возвратить тебе свободу, о которой ты так вздыхаешь. Я проведу тебя в часть леса, близкую от той, где стоят солдаты; тебе легко будет дойти до них. Ты им откроешь свое имя и попросишь их отвезти тебя в Константинополь, где ты будешь под покровительством вашего посланника. Что ж, Габиба? Хоть теперь, когда желания твои исполняются, перестань печалиться и взгляни на меня весело. Это будет мне наградой и утешением".
-- Как можно, Мехмет! -- возразила она, почти испуганная успехом своей речи: -- если я покажусь солдатам, они нападут на твой след, и ты погибнешь. Нет, нет, такова уж моя судьба. Я добровольно пристала к тебе, и с тобой не расстанусь.
-- О, я это знал! -- воскликнул Мехмет. -- Ты моя милая, моя дорогая Габиба!
И Мехмет принялся утешать свою красавицу.
-- Прости меня, -- говорил он, -- если я тебя оскорбляю: это от моей неосторожности. Оставайся со мной, пока сама хочешь, больше ничего не прошу. Улыбнись только вполовину, и я буду счастлив.