Затем г. фельетонист, скромно предоставляя публике ска зать, хорошо пли дурно разрешил он эту задачу, присовокупляет, что правила его верны и что молодое поколение писателей, отвергнув эти правила, действует по-китайски, то есть пишет без теней. Как на поразительный пример этой китайской живописи в литературе указывает г. фельетонист на "Ревизора" и "Мертвые души", говоря, что все действующие лица в них - хищные враны, идиоты, паяцы, невозможные в действительной жизни...
Но нам что-то крепко сдается, что г. фельетонист хлопочет тут больше о себе, нежели о чиновниках. Это нетрудно доказать. Он рассуждает об искусстве по-китайски и тех, кто понимает искусство по-человечески, называет китайцами. Он извлек эстетические правила, которые почитает верными и непогрешительными, из сочинений, которых мы нисколько не считаем образцовыми. Поэтому очень естественно, если он думает, что романы и комедии можно писать по рецепту, то есть подле взяточника поставьте бескорыстного судью, подле ленивого хозяина - трудолюбивого, подле вора - честного человека и т.д., и выйдет хорошо. Так писать легко! Но, к сожалению, так писать теперь уже невозможно, потому что таких "нравственно-описательных" романов публика уже не читает и не покупает. Вот это-то горестное обстоятельство и вооружает устарелую посредственность и бездарность против молодого поколения писателей. Им, то есть посредственности и бездарности, хотелось бы не тем, так другим, не мытьем, так катаньем воспрепятствовать молодому поколению писать с талантом; им хотелось бы заставить его писать, как писывали прежде, то есть вместо живых лиц выводить куклы с ярлычками на лбу: вот это, мол, бескорыстие, это благонамеренность, это взяточничество и т.д. Так и был написан "Иван Выжигин", почему все действующие лица его и носят характеристические названия Благонравовых, Честоновых, Вороватиных, Ножовых и т.д. И "Выжигин" имел успех, хотя и минутный, потому что в то время, когда он явился, еще не совсем прошла мода на такую восковую и картонную литературу, еще не все забыли роман Измайлова, в подражание которому был написан "Выжигин" и который назывался "Евгений, или Пагубные следствия дурного воспитания и сообщества":* в нем действующие лица также носят характеристические названия Негодяевых, Развратных, Ветровых и т.д. Но этот самый успех и погубил "Ивана Выжигина", потому что об нем все заговорили и начали судить, и таким образом скоро дошли до лучших воззрений на роман, как произведение искусства. Всему свое время, и роман Измайлова был хорош для своего времени. Мы не скажем, чтоб и "Выжигин" воспользовался совершенно незаслуженным успехом, равно как не скажем и того, чтоб он незаслуженно пришел в скорое и конечное забвение. Его заслуга именно в том и состояла, что он спас нашу литературу от наводнения подобными романами, которые так легко писать, не имея таланта, не зная ни действительности, ни людей. После "Выжигина" в нашей литературе пошумел не один роман много получше "Выжигина"; но где они теперь все?.. А между тем все они были необходимы и принесли большую пользу в отношении к нашей юной литературе, они были ее черновыми тетрадями, по которым она училась писать. Теперь она выучилась писать, и публика не хочет знать ее черновых тетрадей, писаниях по линейке. Теперь русский роман и русская повесть уже не выдумывают, не сочиняют, а высказывают факты действительности, которые, будучи возведены в идеал, то есть отрешены от всего случайного и частного, более верны действительности, нежели сколько действительность верна самой себе. Теперь роман и повесть изображают не пороки и добродетели, а людей как членов общества, и потому, изображая людей, изображают общество. Вот почему теперь требуется, чтоб каждое лицо в романе, повести, драме говорило языком своего сословия и чтоб его чувства, понятия, манеры, способ действования, словом, все оправдывалось его воспитанием и обстоятельствами его жизни. Фельетонист "Северной пчелы" довольно справедливо называет Гоголя основателем теперешней литературной школы, но совсем несправедливо упрекает Гоголя в том, будто бы он оскорбляет целое сословие, изображая некоторых его членов негодяями и глупцами. Что же касается до того, что все его герои будто бы дураки, - это решительная неправда. В "Ревизоре" глупы только Бобчинский с Добчинским да Хлестаков; простоват немного наивный- почтмейстер; остальные все умны, а некоторые из них, как, например, городничий, даже очень умны. О них можно сказать, что они грубы, невежды и невежи, но никак нельзя сказать, что они глупы. В "Мертвых душах" глуп один Манилов и простоваты председатель и почтмейстер, а все остальные очень умны, положим, умны по-своему, но все же умны, а не глупы. Потом, если б Гоголь и изображал только одних негодяев и глупцов, это бы отнюдь не значило, что он дурного мнения о целом сословии, но значило бы только, что он мастер изображать одних негодяев и глупцов, которых довольно во всяком сословии. Кто может сказать поэту, зачем он изображает то, а не это? Кто может сказать живописцу, зачем он пишет ландшафты, а не исторические картины, или зачем, пиша ландшафты, изображает деревья кривые и сухие, а не прямые и пышно зеленеющие?.. Когда талант проявляет себя в произведениях исключительно одного рода, называйте его, если хотите, односторонним, но не делайте из его односторонности уголовного преступления...
______________________
* В Санкт-Петербурге. В привилегированной типографии Вильковского. Первая часть напечатала в 1799, вторая - в 1801 г
Г-н фельетонист "Северной пчелы" говорит:
Смотря на выведенных на сцепу чиновников в новой пьесе "Букеты, или Петербургское цветобесие", у нас сердце обливалось кровью при мысли, что на представление этой пьесы явился весь большой свет (который - заметим мы от себя - не явился на представление "Шкуны Нюкарлеби") и что многие, особенно многия из этого большого света, не имея понятия о чиновниках, подумали, что это списано с натуры! Нет, милостивые государыни и милостивые государи, Mesdames et Messieurs, таких чиновников, каких вы видите в "Ревизоре", в "Цветобесии" и т.п., нет, а между чиновниками могут быть и смешные и дурные люди, как везде. С людьми, называющими себя писателями нового поколения, я не намерен ссориться: они должны быть превосходные писатели, потому что беспрестанно то сами себя, то друг друга ужасно расхваливают; скажу только: простите им, добрые люди: не ведают бо что творят!
Не понимаем, какое отношение нашел г. фельетонист между "Ревизором" - превосходнейшим произведением гения и "Букетами" - шуткою таланта? Вот другое дело, если б он поставил "Букеты" на одну доску с "Выжигиным": конечно, все отдали бы преимущество первым... А потом: с чего вздумал г. фельетонист обвинять графа Соллогуба в намерении оскорблять чиновников? Положим, он неверно изобразил их; но это вина таланта, а не человека. Ведь г. Булгарин еще хуже изобразил в своем "Выжигине" все сословия в России, - так худо, что даже добродетельные лица его романа вышли необыкновенно безобразны; однако ж все критики, и с ними публика, единодушно приписали этот недостаток решительному отсутствию в сочинителе поэтического таланта, а отнюдь не каким-нибудь особенным намерениям... Далее: какие писатели нового поколения хвалят беспрестанно то сами себя, то друг друга? Помилуйте! это делают только некоторые писатели равно и старого и нового поколения, потому что самохвалы есть везде. Говорить о себе еженедельно: "я стою за правду, я готов умереть за правду" или плохой и забытый роман свой ставить выше гениальных произведений, - вот это значит беспрестанно хвалить себя, - и это нехорошо. Но еще хуже приписывать другим дурные намерения, - единственно из зависти к чужому успеху и в надежде дать литературе насильственный поворот...
Впервые опубликовано: "Отечественные записки", 1845, т. XLIII, N 12, отд. VI "Библиографическая хроника", с. 50 - 55.