— Даже мой друг Грушницкий?
— А он ваш друг? — сказала она, показывая некоторое сомнение. — Да.
— Он, конечно, не входит в разряд скучных…
— Но в разряд несчастных, — сказал я, смеясь.
— Конечно! А вам смешно? Я б желала, чтоб вы были на его месте…
— Что ж? Я был сам некогда юнкером, и, право, это самое лучшее время моей жизни!
— А разве он юнкер?.. — сказала она быстро, и потом прибавила: — а я думала…
— Что вы думали?..
— Ничего!.. Кто эта дама?
Этот разговор был программою той продолжительной интриги, в которой Печорин играл роль _соблазнителя от нечего делать_; княжна, как птичка, билась в сетях, расставленных искусною рукою, а Грушницкий по-прежнему продолжал свою шутовскую роль. Чем скучнее и несноснее становился он для княжны, тем смелее становились его надежды. Вера беспокоилась и страдала, замечая новые отношения Печорина к Мери; но при малейшем укоре или намеке должна была умолкать, покоряясь его обаятельной власти, которую он так тиранически употреблял над нею. Но что же Печорин? Неужели он полюбил княжну? — Нет. Стало быть, он хочет обольстить ее? — Нет. Может быть, жениться? — Нет. Вот что он сам говорит об этом: