Еще раз спрашиваем: что обидного в наших словах для чести русского языка или русской национальности? Может быть, наше мнение неверно, ошибочно, даже вовсе ложно? Положим, что так; но неужели право ошибаться есть чье-нибудь исключительное право? Ведь "Москвитянин", верно, не считает же себя непогрешительным? Если наше мнение о русском языке показалось ему ошибочно или ложно, он мог сделать свои замечания на наше мнение, опровергнуть его, но не должен, не вправе был приписывать нам по этому поводу намерений, которых у нас вовсе не было. К чему такая нетерпимость к чужому мнению, и в ком же? - в журнале, который беспрестанно рассуждает о добродетели, кротости, смирении, любви!..
Но взглянем на доводы "Москвитянина". Первый запрос его нам состоит в том, зачем, говоря о влиянии на русский язык наших знаменитейших светских писателей, умолчали мы о влиянии на него писателей духовных? Отвечаем: журнальная рецензия - не диссертация, не ученая книга, где предмет сочинения исчерпывается по мере возможности весь, до дна. Явится другая книжка, вроде сочинения г. Васильева, мы, разбирая ее, скажем то, чего не досказали по поводу первой; явится третья - опять найдется что сказать по ее поводу о том же предмете. Сверх того, мы были, как говорится, в своем праве, говоря о влиянии на русский язык только светских писателей, так же как всякий другой был бы в своем праве, говоря о влиянии на наш язык только духовных наших писателей. Тут все многозначительные вопросы - зачем и почему, не имеют места, и на них один ответ: потому что так хотели мы.
Второй запрос состоит в том, зачем "Отечественные записки" не показали влияния на язык нашего юридического красноречия? "Или (многознаменательно и чисто юридически замечает рецензент) эта отрасль языка у народа, имеющего гражданское устройство, так ничтожна, что не заслуживает и упоминовения?" Отвечаем на это: мы вовсе не знакомы с русским судебным красноречием, потому что, как замечает сам судия наш, произведения этого рода не напечатаны. А о том, что не напечатано, журнал не имеет права и судить. Рецензент "Отечественных записок" нисколько не сомневается, что рецензент "Москвитянина" знает все науки и что ему в особенности знаком язык юридический, как это доказывает, статья его: тем лучше для него, - ему и книги в руки!
Третий запрос: почему рецензент "Отечественных записок", говоря о Пушкине как преобразователе языка, останавливается на повести "Арап Петра Великого" и не говорит ни слова об "Истории Пугачевского бунта"? Ответ: рецензент забыл и охотно признает свою забывчивость непростительною, а третий запрос дельным.
Четвертый запрос: почему рецензент "Отечественных записок" не упоминает, например, о "Письмах русского офицера" Ф. Глинки? Ответ: оттого, что не считает их стоящими упоминовения. Может быть, рецензент "Отечественных записок" в этом случае ошибается, но "ошибки суть свойственны человеку" - errare humanum est. Почему же он не упомянул о других, действительно важных произведениях, упоминаемых ниже рецензентом "Москвитянина", - причина та, что он писал не диссертацию, а рецензию.
Что касается до стихов Кольцова, приведенных в рецензии "Отечественных записок" как пример живописности русского языка в изображении предметов природы, они действительно выражаются таким слогом, который очень естествен в произведении, написанном в духе народной поэзии.
Но вот самый страшный запрос: где рецензент "Отечественных записок" изучал русский язык - в пословицах, в песнях, в исторических актах? Потом, именно где и в чем изучал он - в своем кабинете, в бархатных сапогах, или в других каких-нибудь местах и в других сапогах? На это рецензент "Отечественных записок" имеет честь ответить рецензенту "Москвитянина", что бархатных сапогов он не носит, что русский язык изучал он больше всего в сочинениях русских писателей и в образованном обществе; с пословицами знаком; сказки и песни, собранные Киршею Даниловым, знает чуть не наизусть; читывал не без внимания и другие сборники произведений народной поэзии; к русскому народу прислушивался... Во всяком случае, с отроческих лет по страсти занимаясь русскою литературою и русским языком и лет около пятнадцати действуя на литературном поприще с такою удачею, что сам "Москвитянин" признал некоторые критические статьи его в "Отечественных записках" писанными бойким пером мастера, рецензент "Отечественных записок" думает, 4to в деле русской литературы и русского языка он что-нибудь знает, - может быть, не так много, как рецензент "Москвитянина", г. Д., но ведь не всем же быть генералами, то есть полководцами; для многих и офицерский чин - недостижимая высота: овому талант, овому два...
Далее рецензент "Москвитянина" делает нам запрос: в каких салонах au Marais, a la Chaussee d'Antin (Марэ, Шоссе д'Антен (фр.)) или в предместий Saint-Germain (Сен-Же рмен (фр.)) случалось нам слышать слова substance, absolu, abstrait, concret (субстанция, абсолютный, абстрактный, конкретный (фр.)), и есть ли во французском словаре Академии слова: indifferentisme и obscurantisme (индифферентизм, обскурантизм (фр.))? Ответ: рецензент "Отечественных записок" не был во Франции, и ему мало нужды до того, какие употребляют или не употребляют слова салоны au Marais, a la Chaussee d'Antin и в предместий Saint-Germain. Прошло уже то время, когда свет образования был монополиею этих трех пунктов Парижа; он теперь во всем Париже, везде, где сходятся образованные люди. Слово substance имеет не одно философское значение, но и житейское: оно означает и припасы (съестные), и материю, и сущность; absolu - самое употребительное слово, особенно в приложении к словам: gouver-nement, puissance, monarchic (правительство, держава, монархия (фр.)): может ли быть оно неупотребительным в простом разговоре там, где все помешаны на политике? Слово individu (индивидуум, личность, человек (фр.)) самое простое: его встретите и в романе, и в комедии, и в водевиле. Есть ли слова: indifferentisme и obscurantisme в словаре Французской академии издания 1835 года, не можем сказать, за неимением под рукою этого словаря; но, в утешение рецензента "Москвитянина", скажем, что они есть не только в "Dictionnaire general et grammatical des dictionnaires francais" ("Всеобщий и грамматический словарь французских словарей" (фр.)) Наполеона Ланде, изданном в 1843-м году*, но даже в "Словаре" Татищева, изданном в 1839 - 1841 годах. Впрочем, до словарей нам дела нет: с нас довольно и того, что эти слова встречаются даже в романах и повестях лучших французских писателей, которые не следуют примеру немцев, пишущих книжным или темным языком.
* "Indifferentisme, subst. et adj. des deux genres, partisan de Vindij-ferentisme" (tome II, стр. 66). - "Obscurantisme, subst. mas., secte, systeme des obscurants" (ibid., стр. 278) ("Индифферентизм, существ, и прилаг. обоих родов, сторонник индифферентизма" (том II, стр. 66). - "Обскурантизм, существ, м. рода, секта, учение обскурантов" (там же, стр. 278) (фр.)).
Теперь мы дошли до такой мысли "Москвитянина", которая, по самой оригинальности своей, весьма замечательна. Рецензент "Отечественных записок" назвал слова: фабрика, губерния, маляр, кучер, мастер, мастерство, подмастерье, смастерить - иностранными, вошедшими в состав русского языка. Рецензент "Москвитянина", прибавив к ним, как он говорит, и старших их братьев азиятского происхождения: ясак, ерлык, аргамак, халат, изъявляет свое согласие признать все эти слова не русскими, а иностранными, но не просто, а на том условии, чтоб рецензент "Отечественных записок" доказал ему, что "те, чьи предки выехали в XIV столетии от немец и из Золотой орды к Димитрию Иоанновичу Донскому, и доселе не русские, а иностранцы, хотя 500 лет исповедают (псповедывают?) православную веру, говорят русским языком, служат и пользуются всеми правами гражданства". Рецензент "Отечественных записок" решительно отказывается доказывать такую странность; а что касается до помянутых слов, он также признает их не русскими, а иностранными, как русских людей иностранного и притом древнего происхождения признает совершенно русскими, а не иностранцами, - и основывается на том, что национальность человека способна к перерождению физическому и нравственному и что слова не исповедывают никакой веры, не женятся и не родят.