51. М. А. БАКУНИНУ
15--23 мая? 1839. Москва
Оставь, Мишель, этот смешной тон -- он не к лицу ни тебе, ни мне. Я знаю причину его и сознаюсь, что в этом случае я виноватее тебя, но это в последний раз. Все наши сплетни кончились -- уверяю тебя, и не хочу пояснять тебе последней1. Верь одному, что я без причины не могу2 злиться на человека и говорить о нем худо (делая это, я плачу злом, равным злу), а теперь я сознал вполне, что все эти причины ужасно как вздорны. Беру бога в свидетели моей искренности. Да, забудем прошедшее,-- и пусть оно останется для нас не больше, как уроком для настоящего и будущего. Наши с тобою отношения не должны так детски разорваться -- они должны продолжиться с той минуты, в которую мы с тобою обнялись и поцеловались в доме Веер, в твой последний приезд. Мы не друзья и даже не близкие приятели, но нам не за что ненавидеть друг друга и дичиться и смешно говорить Вы. В нашем прошедшем много хорошего,-- и теперь я не люблю твой образ мыслей (во многих отношениях), но не тебя. Если примирение Боткина с мною не было фразою или комедиею, то он пояснит тебе мои чувства, которые для него будут ясны из этой записки. Письма твои, относящиеся к последней полемической перебранке, я давно отдал Боткину -- прочих не отдам, потому что они мне напоминают примечательную эпоху в моей жизни и много хорошего в прошедшем: другого употребления я не намерен нз них делать. Вот все. Верь моей искренности и верь тому, что мне уже надоело прекраснодушное кружение в пустых кругах ложных отношений, ложной дружбы, ложной любви и ложной ненависти. Благословим прошедшее, оставим друг друга в покое и будем встречаться без ненависти и холодности. Теперь я чувствую себя совершенно готовым для этого. Записку твою возвращаю к тебе. Коли почтешь нужным написать другую, то пиши без Вы, а всего лучше скажи прямо в глаза, если что имеешь сказать мне. Готов встретить тебя с удовольствием везде -- у тебя, у себя, у Боткина.
В. Белинский.
На обороте:
Бакунину
52. А. А. КРАЕВСКОМУ
5 июля 1839. Москва
Милостивый государь Андрей Александрович!
Благодарю Вас за расположение, с которым Вы принимаете мое предложение трудиться для Ваших журналов. Теперь от Вас самих зависит назначить мне работу кроме той, на которую я сам вызвался. За мною статья о Менцеле и -- если Вам будет угодно -- <о> "Горе от ума"; нынешний день оканчиваю довольно обширное "похвальное слово" другу моему, Николаю Алексеевичу Полевому1. Не нужно ли Вам чего по части библиографии -- в таком случае распорядитесь, чтобы мне были доставлены книги -- вот и все. Что касается до платы за статьи, то не нужно никаких особенных условий, и я предоставляю этот пункт на Ваше решение, в полной уверенности, что Вы не поставите меня ниже других, но будете руководствоваться однажды принятыми Вами правилами по этому предмету. По приезде в Петербург я желал бы принять подеятельнее участие в "Литературных прибавлениях", чтобы способствовать их оживлению, а теперь готов делать, что можно делать, находясь в Москве2. Что касается до "Отечественных записок", то они могут желать участия всех порядочных литераторов, но не нуждаются ни в чьей помощи. Право, мне кажется, они были бы еще сильнее, если бы легкая-то кавалерия лучше им служила. Уж я бы похлопотал для легкой-то кавалерии, по приезде в Петербург! По крайней мере, я снабжал бы их преогромною библиографиею и преизобильною полемикою. Сверх того, я мог бы быть Вам полезным и со стороны черновой работы -- корректуры, прочтения рукописных статей и пр. Но все это в Петербурге, а пока давайте такой работы, какою можно заняться в Москве3.