СПб. 1840, апреля 24. Какое-то действие произвело на тебя мое послание1, о лысый мой друг! Но как хочешь, а только насчет главного пункта (Огарева) употреби все старания -- не забывай, что для меня тут решение страшного вопроса -- быть или не быть2. Твоя записка ко мне (доставленная мне Кирюшею) 3 словно обухом по голове ошеломила меня. Пусть г. Герцен меня не жалует -- я плюю на него; пусть г. Бакунин защищает меня перед ним так, что Каткову хочется плюнуть ему в философскую физиономию -- это меня даже радует, ибо оправдывает мое чувство к этому человеку, которого я прежде всех вас разгадал; нет, не это все, а то, что ты и с Огаревым хочешь разъехаться. Но -- бога ради -- несмотря на все, ты таки употреби все -- пусть это будет жертвою мне от тебя, если для тебя тут не будет личного интереса (чего я не думаю). Еще просьба: если что тебя неприятно поразит в моих письмах -- не обращай никакого внимания, плюй на это, помни, что я болен, тяжко болен, только сам будь со мною поосторожнее -- но той же причине. Впрочем, я и физически очень плох -- одышка доводит меня до отчаяния -- не дает ничего делать. Ну, да это в сторону. Представь себе, какое горе: вечером в пятницу приехал Языков4, в субботу пробыл у меня с полчаса и объявил, что в ночь едет в Ригу, куда его откомандировали. Вечером сошлись у Панаева (я, Николай Бакунин, Заикин и Кирюша), а в воскресенье вечером я его проводил. Не успел порядком и поговорить, а воротится не прежде месяца. Досада, да и только! Вы весело провели время, и я даже не завидую -- у меня притупился инстинкт зависти, ибо притупился инстинкт желать лучшего -- я труп. А славная твоя дуэль с Грановским5 -- о лысый, ты ли это так раскутился! О пришептывающий профессор, откуда такая прыть! Целую вас обоих -- молодцы, даром что старики. Языков в восторге от тебя, от Грановского и от Каткова, очень ему понравился еще Клыков. Кандидат в Шевыревы ему зело не поправился6. А кстати: ты познакомился с Гоголем -- вот так поздравляю и даже завидую. Чертовски досадно, что он едет не через Питер и что я его не увижу -- хоть бы из окна в улицу посмотреть на него7. Н. Бакунин едет в Тверь педели через две -- я много, много теряю в нем. Кстати: он ужасно похож лицом на Александру Александровну -- чудесное, прекрасное лицо у этого юноши. О, как ты полюбишь его! Заикин уезжает за границу одиннадцатого мая -- и в этом человеке я много теряю -- в нем много прекрасного, а лучше всего благородная человеческая натура, и я так привык к нему. О, если бы бог сжалился надо мною, и я обнял бы в Петербурге Кудрявцева и Каткова! Право, это кажется должно б оживить меня. Прощай, мои милый -- всех благ тебе, а от тебя сострадания и памяти к твоему отверженному жизнию
В. Белинскому.
73. П. Н. КУДРЯВЦЕВУ
24 апреля 1840. Петербург
СПб. 1840, апреля 24. Стыдно было бы мне, любезнейший Петр Николаевич, читать Ваши извинения передо мною в молчании. Вот уже второе письмо от Вас ко мне1, а от меня к Вам -- ни одного. Но оставим это. Мы любим друг друга и знаем это без всяких доказательств. Что письма -- письма вздор -- помнить и думать о милом человеке легче, чем писать к нему -- ей-богу! А я стражду такою леностью, что иногда мне лень дойти до стола обеденного, хоть есть и хочется. Зато, если бы Вы знали, с какою деятельностию и жизнию читаю и перечитываю я Ваши милые письма, где Вы так и стоите передо мною в каждой строке, в каждом слове, в Вашем студенческом сертуке, с трубкою в руках и с невозмущаемым спокойствием в лице. О, мой чернокудрявый и молчаливо-созерцающий поэт, если бы Ваше обещание приехать в Питер сбылось и я бы обнял Вас в своей комнате и торжественно усадил на свои мягкие кресла, кат: бы нарочно для вас купленные! Какая бы это была для меня радость! Что вы напишете, долго ли пробудете в Питере? Если бы подольше -- да нет! -- во всяком случае -- Вы должны приехать прямо ко мне на квартиру и жить со мною -- и тогда да благословен Ваш путь, а в противном случае -- черт с Вами. Впрочем, что за вздоры -- ведь Вам надо же будет иметь квартиру, так почему же Вам не жить со мною? Хозяйством я не завожусь, а как уедет Заикин и я съеду на свою квартиру2, то буду брать кушанье у кухмейстера по порциям, следовательно, Вам все равно. Вот запируем-то вместе с Вами и с Катковым -- на острова, на море, в Кронштадт -- загуляем. Как жаль, что Вы не столкнулись с моим милым Языковым -- чудесный человек! В Питере познакомитесь с ним. Панаев Вам низко бьет челом. Перечел Вашу повесть, окрещенную в "Недоумение"3 -- прекрасная повесть. Перечел "Катеньку Пылаеву" и "Флейту" -- все хорошо и прекрасно, как и было. Привезите "Антонину" -- у меня ее нет, а я хочу непременно иметь все Ваше4. Батюшка, что Вы это творите с Вашим Сулье5 Господь с Вами! "Влюбленный лев" прекрасная беллетрическая повесть, а "Призрак любви" черт знает что такое -- насилу я дочел, и не рад, что прочел. Право, Вы заставите меня перечесть эту сказку5. Ну, да об этом мы с Вами потолкуем и поспорим в Питере. Вас посылают за границу -- доброе дело!6 Вижу, что университет московский начинает умнеть, если выбирает таких людей. А Вы отбросьте-ко пустую совестливость и недоверчивость к себе. Посмотрите на себя не безусловно, а сравнительно с окружающею Вас российскою действительностию, и Вы, при всей своей девственной скромности, увидите, что, посылая Вас за границу, Вам отдают только должное и делают пользу университету столько же, как и Вам. Вы рождены для кабинетной жизни -- Ваша тихая, девственная натура только и годится, что для кафедры; Вы не для треволнений жизни, не для уроков и не для службы. О, мой милый будущий профессор, если б бог привел меня послушать Вас и поучиться у Вас! Подвизайтесь, друзья мои, идите вперед, все к одной возвышенной цели! А я, старый инвалид, которому судьба не дает сделаться даже и филистером, я буду смотреть на Вас, благословлять Вас, гордиться и радоваться, смотря на Ваш гордый полет, мои юные, благородные орлы! Судьба сделала меня мокрою курицею -- я принадлежу к несчастному поколению, на котором отяжелело проклятие времени, дурного времени! Жалки все переходные поколения -- они отдуваются не за себя, а за общество. Вы и Катков, слава богу, принадлежите к другому, лучшему поколению, и от вас многого должно ожидать. Да, меня радует новое поколение -- в нем полнота жизни и отсутствие гнилой рефлексии. Вот я в Питере сошелся с Николаем Бакуниным -- то-то юноша-то!
Бога ради, уведомьте меня обстоятельно -- приедете ли, когда, надолго ли, как и проч. Если Вам лень или некогда, скажите Боткину -- он напишет ко мне. Жду Вашего приезда, как праздника7. Шутка ли -- Вы и Катков -- да это Москва целая. Если бы судьба как-нибудь еще занесла лысого Боткина,-- но нет, с тем мне долго не видаться!
Пишу к Вам, а Вы так созерцательно смотрите на меня со стенки, подле Вас Лажечников, а подле него Гегель, а над вами М. С. Щепкин и Кольцов, против Пушкин и две Ревекки8. Вы как будто хотите мне что сказать. Прощайте, милый мой Петр Николаевич.
Ваш В. Белинский.
74. В. П. БОТКИНУ
16 мая 1840. Петербург