-----
Чем больше читаю отрывки из "Фауста" (Струговщикова, Веневитинова и др.)" тем более уверяюсь, что это -- величайшее создание мирового гения34. О 2-ой части не говорю: явно, что она вышла из подгнившей рефлексии, полна аллегориями, но и в пей должны быть дивные частности. Понял я, наконец, что такое рефлектированная поэзия -- великое дело! Мы не греки: греческий мир существует для нас, как прошедший (хотя и величайший) момент развития человечества, но он не может дать нам полного удовлетворения. Младенчество -- прекрасное время, время полноты, но кому 30 лет, наскучит быть с одними детьми, как бы ни любил их.
-----
Странное дело, несколько дней назад вдруг вижу во сне Александру Александровну; она промелькнула, как видение, но так ясно, на меня повеяло всем прошедшим, всею обаятельностию этого чудного фантастического существа, взор ее был печален, окрест ее все было полно благоухания и грации. Я опять с ней помирился. И как теперь помню, рассуждаю сам с собою во сне: вот я писал к Боткину, что, пожалуй, от нечего делать зафантазирует и обо мне; нет, черт возьми, как бы самому опять не задурить. И я живо почувствовал эту опасность. Ах, Боткин, мой Боткин, понимаю тебя и твое состояние... Рассуждать легко, а на твоем месте -- да что и говорить...
-----
Чем больше думаю, тем яснее вижу, что пребывание в Питере Каткова дало сильный толчок движению моего сознания. Личность его проскользнула по мне, не оставив следа; но его взгляды на многое -- право, мне кажется, что они мне больше дали, чем ему самому.
----
Подбивай Кульчицкого писать для "Отечественных записок". Он мог бы -- мне кажется -- славные очерки нравов, рассказы легкие писать -- это были бы жемчужины в "Смеси". Отчего бы не попробовать ему и повести -- ведь Гребенка пишет же, и иногда очень недурные ("Верное лекарство", "Кулик", по-моему, славные вещи35), а между тем Гребенка преограниченное существо; тогда как наш Кульчицкий -- человек. С его гумором, умом, чувством и хохлацкою наивностию он мог бы выработать себе, что называется родом. Грановский, бедный, очень болен -- боюсь я за него -- он и так хил, а смерть Станкевича совсем доконала его. Неверов приехал в Питер, но, узнав о болезни Грановского, поскакал в Москву -- то-то добрая душа. Красов прислал мне два письма -- две похоронные песни всех надежд жизни, прощание с способностью любить!36 Увы! Все это тяжело падает мне на сердце. Прощай. Письмо это надоело мне. Пора кончить. Завтра (23) шлю его в Москву -- не знаю, когда-то ты его получишь. Твой
В. Белинский.
Поцелуй милого Казначея; вишь, плут, ускакал в Харьков, а что бы в Питере побывать37.