Томясь по-прежнему танталовскою жаждою любви, я в то же время никак не умею понять для себя возможности любить больше года женщину, как бы ни была она прекрасна и как бы ни любила меня. Да, мы все герои в известные лета жизни, когда бываем глуздырями, но, сделавшись людьми, сознаем свое ничтожество. Было время, когда женщина была для меня божеством, и мне как-то странно было думать, что она может снизойти до любви к мужчине, хотя бы он был гений; а теперь -- это уже не божество, а просто -- женщина, ни больше ни меньше, существо, на которое я не могу не смотреть с некоторого рода сознанием своего превосходства, которое основывается не на моей личности, а только на моем звании мужчины. Хороши и мы, но они еще лучше. Лучшие из них, без сомнения, те, которые способны осчастливить мужчину, слиться с ним и уничтожиться в нем без рефлексии, без раздела, со всею полнотою безумия, которое одно есть истинная жизнь. Но много ли таких? Они редки, как гении между мужчинами, и они-то всего чаще бывают непризнаны, и их-то всего менее способны мы понимать и ценить. Мотыльки, мы вьемся все около зажженных свеч, обольщаемые коварным блеском огня. А другие, то есть большая часть самых лучших-то? Эге! -- скажу я, как хохол7. Они тоже хорошо понимают нас: одной нужна перетянутая талия и черненькие усики, другой -- ум, талант, гений, героизм, и почти ни одной -- простое любящее сердце, здравый, но не блестящий ум, благородство -- словом, мужчина, которому доверчиво и беспечно могла бы она отдаться, на которого спокойно и уверенно могла бы опереться. Поэтому часто они не любят тех, которые их любят, а отдаются тем, которые их обманывают. Пушкин глубоко прав:

Чем меньше женщину мы любим,

Тем больше нравимся мы ей,

И тем ее вернее губим

Средь обольстительных сетей8.

К редкой из них (даже любящей или любившей, или думающей, что она любит или любила} нельзя применить этих стихов Лермонтова:

Пускай она поплачет:

Ей ничего не значит9.

Сколько в жизни встречается прекраснейших женственных личностей в обладании у скотов,-- и спросите каждую из них -- редкая не сознается в том, что ее любил достойный человек, которого она отвергла. Да, как попристальнее к поглубже всмотришься в жизнь, то поймешь и монашество, и схиму, и желание смерти. Я часто желаю смерти, и мысль о ней уж более умиряет и грустно утешает меня, чем пугает и мучит. Все ложь и обман, все -- кроме наслаждения,-- и кто умен, будучи молод и крепок, тот возьмет полную дань с жизни, и в лета разочарования у него будет богатый запас воспоминаний. Есть наслаждение мчаться верхом на лошади, скакать на лихой тройке в санях, есть наслаждение сорить деньги, хорошо пообедать, временем выпить порядочно; но выше всего -- женщина. В последнем случае вся тайна -- смотреть на вещи как можно проще и легче. Идет гризетка, или хорошенькая горничная (рекомендую Вам, милый офицер, этот род существ в особенности) -- приставайте; Ваша -- не упускайте и наслаждайтесь до утраты сил; обругала и плюнула в глаза -- оботритесь носовым платком и запойте, что хотите -- Лесного царя10 или песню Беранже. Барышни и не бранятся и не плюются (то есть благовоспитанные барышни), но вежливо приставляют носы -- ничего, утешьтесь хорошим обедом и бутылкою шампанского или рейнвейна; Ваша -- бросайтесь стремглав в море наслаждения, тоните и захлебывайтесь в нем. Надоело -- ищите других; слезы, упреки, обмороки -- принимайтесь за мораль, отнекивайтесь, делайте, что хотите, только не пугайтесь, не приходите в отчаяние. Я говорю по опыту: малого я не хотел, и лишился всего, и нечем помянуть юность. Назади и впереди -- пустыня, в душе -- холод, в сердце -- перегорелые уголья, которые и в самовар не годятся.

1