Краевский получил письмо от Каткова3. Забулдыжный наш юноша отрезвляется и начинает говорить человеческим языком. Я, говорит, поехал с пьяными надеждами. Просит у Краевского помощи до августа, в половине которого хочет вернуться в Питер и заработать помощь. Я этому рад. Мне сил не станет пачкаться в журнальной грязи. Хочется отдохнуть и поменьше иметь работы.
-----
Что ты ничего не говоришь о "Напрасном даре"? Вся повесть -- черт знает, что такое -- я уж и забыл, в чем дело; но есть вдохновенные лирические выходки. Превосходная музыка на дрянное либретто4.
-----
И. П. Клюшников гниет страшно -- за полверсты воняет от него кастратством. Кроме "моментов", ни о чем говорить не может. Всем надоел. Впрочем, недавно сказал он хорошую вещь о Погодине, которого называет Петромихали ("Портрет", повесть Гоголя)5,-- как должно писать на него тип, подражая слогу его путевых записок: "12 апреля. Среда. Был в <...>"6.
-----
Письмо твое о Пушкине и Лермонтове усладило меня7. Мало чего читывал я умнее. Высказано плохо, но я понял, что хотел ты сказать. Совершенно согласен с тобою. Особенно поразили меня страх и боязнь Пушкина к демону: "печальны были наши встречи":8 именно отсюда и здесь его разница с Лермонтовым. О Татьяне тоже согласен: с тех пор, как она хочет век быть верною своему генералу9 <...> -- ее прекрасный образ затемняется. Глубоко верно твое замечание: "Поэтические создания, являющиеся на таких всемирно-исторических рубежах враждующих миросозерцании -- становятся сами в трагическое положение". Это очень идет к Онегину.
О Лермонтове согласен с тобою до последней йоты; о Пушкине еще надо потолковать. Мне кажется, ты приписываешь натуре Пушкина многое, что должно приписывать его развитию. Он не был исключительно субъективен, как Гете: доказательство -- его решительная наклонность и способность к драме, которая так не давалась Гете и к которой не был расположен Байрон (ибо лирическая драма -- другое дело -- "Фауст" и "Манфред"). Отторгло Пушкина от исторической почвы его развитие. Наши гении всему учились понемножку10. Страшно подумать о Гоголе: ведь во всем, что ни написал -- одна натура, как в животном. Невежество абсолютное. Что он наблевал о Париже-то! и Но о Пушкине после, когда-нибудь. Лень писать. Прощал. Те ой
В. Белинский.