Прощай, брате. Дай бог тебе всего, всего хорошего,
123. В. П. БОТКИНУ
31 марта -- 3 апреля 1843. Петербург
СПб. 1843, марта 31. То, что ты забыл уведомить меня о получении письма моего1, с приложенным к нему письмом Бакунина, можно простить только сумасшедшему или влюбленному; но как ты, слава аллаху, и то и другое вместе,-- то я и не сержусь на тебя. Письмо А. Бакуниной ты принял, кажется, довольно холодно2 и доволен только тем, что хорошо ответил на него по-французски же. Этого я не понимаю; судить чувств твоих не могу, ибо не знаю, как живет в тебе прошедшее. Впрочем, может быть, это по причине того, что ты теперь и без ума и без сердца. Несмотря на то, вот тебе, недостойному, и еще письмо при сем прилагается. Вообрази себе: узнал я от Зиновьева, что Н. Дьяков в Прямухине!!.. Вот она внутренняя-то жизнь! Зиновьев крепко недолюбливает В. А. Дьякову3. С своей точки зрения он прав. Я сам только извиняю ее, зная по опыту, что такое неметчина, привитая с детства: это все равно, что заразиться в детстве сифилисом -- никогда не выздоровеешь. Бакунин просил у отца 8000 р. асс. единовременно, отказываясь за них от своего наследства, но дражайший родитель, говорят, начисто отказал. А между тем Мишель в крайности4. За то аллах и наградил родителя: сын у него буен и непокорен, зато дочь теперь <...> с законным супругом, и нравственность торжествует.
Жду, не дождусь письма твоего. Не привезет ли его Галахов. Впрочем, судя по состоянию духа твоего, мало имею надежды на получение письма твоего. Очень жалею, что делишки твои идут плохо, и если так будут идти, то предвижу и исход их; но все-таки завидую -- не тебе (ты прав, говоря, что тебе нечего завидовать), а чувству5, ибо питать какое бы то ни было чувство, какой бы то ни было интерес все же лучше, чем в тоске, апатии, с холодным отчаянием убивать время на преферанс, ставить ремизы, проигрывать последние деньжонки, беситься, дойти до мальчишеского малодушия, сделаться притчею во языцех. Есть же такие несчастные люди, над которыми от рождения тяготеет проклятие и которым нет удачи ни в деле, ни в пустяках и нет надежды на какое-нибудь счастие в жизни. Устал я, брате,-- и мысль о смерти как-то чаще приходит на ум и как-то меньше прежнего леденит сердце -- где так бесплодно, так напрасно с враждой боролася любовь6, а ум с глупостию. Тургенев поразил меня нечаянно, сказавши к слову, что Гегель где-то выразился, что дельный человек тот, кто коли видит, что 2X2 = = 4, так и ставит 4, а пустой (прекрасная душа) тот, кто хоть и видит, что 2X2 = 4, а все норовит, как (бы> поставить 5 или 10. До сих пор вся жизнь моя протекала в том, что я видел и понимал, что 2X2 = 4, а ставил 5. Теперь уж не могу быть так глупо малодушным, но от этого мне не легче -- в этом мой смертный приговор: ждать уже нечего, и в душе распространяется холод, сырость и смрад могилы. Я держался глупостью -- подпора упала -- и я падаю с нею. А все животолюбие и страх физических мучений заставляют искать средств помощи, и я лечусь гидропатиею -- прею в паровой ванне, а потом леденею в холодной, а там костенею под дождем и душею.
Кланяйся Наталии Александровне. Ее дружелюбное расположение ко мне глубоко трогает меня, и я не знаю, как и благодарить тебя за то, что ты написал ко мне об этом.
Статья моя о Державине страшно искажена, но об этом когда-нибудь7. Черт возьми все наши статьи, да и всех нас с ними.
Тургенев очень хороший человек, и я легко сближаюсь с ним. В нем есть злость и желчь, и юмор, он глубоко понимает Москву и так воспроизводит ее, что я пьянею от удовольствия, А как он воспроизводит Аксакова с его кадыком и идеализмом8, Тургенев немного немец в том смысле, как и Бакунин, который с тоном покровительства отзывается о П. Р.9, а между тем живет на его счет. Что за натура -- Зиновьев! Мы все дрянь перед ним. Ну, прощай пока.
В. Б.
Доктор, содержащий водолечебное заведение, сказал мне, что я стражду биением сердца -- я сам подозревал это, но не хотел поверить, то есть видел, что 2X2 = 4, а хотел поставить25. Вода помогает мне -- не знаю, что будет вперед.