Это письмо пишется к тебе накануне его отправления (5 февраля), а завтра, братец ты мой, посылается к г. Краевскому цидулка с возвещением о выходе из его службы. Думаю, что ответит: как-де хотите; но не считаю невозможным, что, одумавшись, примется и за переговоры. Но ни за что не соглашусь губить здоровье и жизнь на каторжную работу. Надо хоть отдохнуть; а там, если опять запрячься в журнал, то уж в такой, где бы я был и редактором, а не сотрудником только. Уведомь, какой эффект произведет на славенофилов статья во 2 No "Отечественных записок" "Голос в защиту от голоса "Москвитянина""10.
Пишешь ты: "Сегодня бенефис Щепкина"11, а когда было это "сегодня" -- аллах ведает -- на письме числа не выставлено. Уведомь, как сошел бенефис.
Альманах Некрасова -- дерет, да и только. Только три книги на Руси шли так страшно: "Мертвые души", "Тарантас" и "Петербургский сборник". Эх, как бы моя попала в четвертые! -- Письма Боткина получил12.
Прощай. Что Кетчер? Как-то недавно во сне я ужасно обрадовался его приезду в Питер и весьма любовно с ним лобызался, но -- что очень странно -- шампанского не пил. Итак, крестному папеньке крепко жму руку, а равно и всем вам.
Твой В. Белинский.
Какой это Соколов так жестоко отвалял в "Отечественных записках" бедного Ефремова?13 Жаль даже.
А как бы придумать моему альманаху название попроще и получше? Оно затрудняет меня.
142. А. И. ГЕРЦЕНУ
19 февраля 1846. Петербург
СПб. 1846, февраля 19. Деньги и статьи получил1. Кетчера ототкнуть и откупорить можешь. Ход дела был чрезвычайный. Я, будто мимоходом, уведомил Рощина, предлагавшего мне взять у него денег, что, спасая здоровье и жизнь, бросаю работу журнальную и прошу только додать мне рублей 50 серебром, остающихся за ним по 1-е апреля. В ответ получаю, что без меня он не может счесться, что, дескать, придите -- обо всем перетолкуем. Прихожу. Сцена была интересная. Он явно был смущен. Не знал, как начать -- думал шуткою, да не вышло. Он ожидал, может быть, что я намекну о недостаточности платы, а я холодно и спокойно заговорил о жизни и здоровье. "Да ведь надо же работать-то". -- "Буду делать, что мне приятно и не стесняясь срочностью". -- "Гм! Как же это? Надо подумать об "Отечественных записках11. Что делает Кронеберг?" -- "Не знаю". -- "Гм! а Некрасов?" и т. д. Наконец: "Не знаете ли кого?" Вообще был сконфужен сильно; но опасности своей не понимает -- это ясно. Он смотрит на меня не как на душу своего журнала, а как <на> работящего вола, которого трудно заменить, но потеря которого все же не есть потеря всего. Видите ли: он не только скуп, но и туп в соразмерности. Теперь понятно, что, платя мне безделицу, он искренно считал себя монм благодетелем. В апреле едет в Москву -- кажется, переманивать в Петербург Галахова. Желаю успеха. Сначала я решился отказаться по чувству глубокого оскорбления, глубокого негодования; а теперь у меня к нему нет ничего. Быть с ним вместе мне тяжело, потому что я не способен играть комедию; но вот и все. Ты пишешь, что не знаешь, радоваться или нет. Отвечаю утвердительно: радоваться. Дело идет не только о здоровье -- о жизни и уме моем. Ведь я тупею со дня на день. Памяти нет, в голове хаос от русских книг, а в руке всегда готовые общие места и казенная манера писать обо всем. Ты прав, что пьеса Некрасова "В дороге" превосходна;2 он написал и еще несколько таких же и напишет их еще больше; но он говорит, это оттого, что он не работает в журнале. Я понимаю это. Отдых и свобода не научат меня стихи писать, но дадут мне возможность писать так хорошо, как дано мне писать. А то ведь я давно уже не пишу <...>, давно я литературный онанист. Ты не знаешь этого положения. А что я могу прожить и без "Отечественных записок", может быть, еще лучше, это, кажется, ясно. В голове у меня много дельных предприятий и затей, которые при "Отечественных записках" никогда бы не выполнились, и у меня есть теперь имя, а это много.