4 марта 1847. Петербург
СПб. 4 марта 1847. Поездка не выходит у меня из головы. Энтузиазма нет и не будет никакого: в этом отношении я сильно изменился -- сам себя не узнаю. Но тем не менее все вертится у меня около этой idée fixe {навязчивой идеи (фр.). -- Ред. }, и я чувствую, что мне тяжело было бы, если б дело расстроилось. Письмо Анненкова озарило каким-то веселым и теплым колоритом мою поездку,-- и я жду ее, как счастья дня. Ехать мне надо не на Любек, а на Штеттин -- и короче, и железная дорога в Берлин, стало быть, экономия в деньгах, времени и здоровьи (мне тяжело ездить в каретах на лошадях). Скоро обещано в "Пчеле" объявление цен и пр.;1 сейчас же возьму место. Языков мне обработал великой важности дело -- выхлопотал метрическое свидетельство о рождении. В этом ему много помогло то обстоятельство, что он имеет случай в Морском министерстве2 и мог в короткое время получить оттуда такие справки, каких мне и в 10 лет не добиться бы.
Не можешь представить, как я этому рад. Дворянская грамота -- для меня дело великой важности, тем более, что я не служил и не имею никакого чина3. Но это не все: без этого свидетельства (то есть метрического) я ни рак, ни рыба, я Ее сын отца моего, и меня могли бы заставить избрать род жизни, то есть приписаться в мещане; блистательная участь! А теперь я спокоен. Хлопоты еще остались, но уже далеко не столь важные.
Прочел я в 3 No "Отечественных записок" повесть Кудрявцева "Сбоев"4 и рядком с нею помещенную Галахова "Кукольную комедию". Кажется, таланту Кудрявцева -- вечная память. Этот человек, видно, никогда не выйдет из своей коры. Он и в Париж привез с собою свою Москву. Что за узкое созерцание, что за бедные интересы, что за ребяческие идеалы, что за исключительность типов и характеров. Ты видел Гончарова. Это человек пошлый и гаденький (между нами будь сказано). В этом отношении смешно и сравнивать его с Кудрявцевым. Но сильно ли понравится тебе его повесть, или и вовсе не понравится,-- во всяком случае, ты увидишь великую разницу между Гончаровым и Кудрявцевым в пользу первого. Эта разница состоит в том, что Гончаров -- человек взрослый, совершеннолетний, а Кудрявцев -- духовно-малолетный, нравственный и умственный недоросль. Это досадно и грустно. Читая его повести, чувствуешь, что они могут быть понятны и интересны только для людей, близких к автору. Вот отчего некогда я с ума сходил от повестей Кудрявцева: я знал и любил его, в нем и в них было много моего, то есть такого, что было моим коньком. Того конька давно нет -- и повести не те. Талант вижу в них и теперь, но черта ли в одном таланте! Земля ценится по ее плодородности, урожаям; талант -- та же земля, но которая вместо хлеба родит истину. Порождая одни мечты и фантазии, талант, даже большой,-- песчаник или солончак, на котором не родится ни былинки. Две повести выходят из ряда обычных повестей Кудрявцева: "Последний визит", в котором конец он все-таки испортил эффектом, и "Без рассвета", в которой прекрасное намерение осталось гораздо выше исполнения5. Стало быть, ничего удовлетворительного вполне и вместе дельного. Что же это? Слабость таланта? -- Нет, вся беда в том, что Кудрявцев -- москвич. От головы до пяток, на всех московских отиечаток6. Герцен, конечно, не Галахов, даже -- не Кудрявцев, во многих отношениях; а все москвич. Он считает очень нужным уведомить публику печатно, что чувствует глубокую симпатию к своей жене; он употребляет в повести семинарственно-гнусное слово ячность (эгоизм то есть), герой его повести говорит любимой им женщине, что человек должен довлеть самому себе!!.. 7 Что же удивляться, что в философских статьях он пишет ну-с, nonsens {бессмыслица (фр.). -- Ред. }, и русскими буквами отшлепывает немецкое слово Gemütlichkeit? {уют, сердечность, глубина чувства (нем). -- Ред. } -- москвич! вот и все! Почти все повести Кудрявцева и Галахова посвящены какой-нибудь барышне: без посвящения нельзя. Ах, господа, изображайте любовь и женщин, я вам не запрещаю этого на том основании, что я начисто разделался с подобными интересами; но изображайте не как дети, а как взрослые люди. Вот и в повести Гончарова любовь играет главную роль, да еще такая, какая субъективно всего менее может интересовать меня: а читаешь, словно ешь холодный полупудовый сахаристый арбуз в знойный день8. Что за непостижимое искусство у Кудрявцева, не будучи нисколько субъективным, не быть ни на волос объективным, и наоборот.
3 No "Современника" вышел, кажется, недурен. Перечел я твою статью: поцарапана, но сущность осталась и главная мысль даже не затемнена9. Палач Куторга вычеркнул статью о Ройе-Коларе и много нагадил 10. Письмо Тургенева из Берлина интересно11. К Анненкову я писал12. Хороша статья Савича -- популярное изложение сущности подвига Леверрье. Ясна и понятна -- стало быть, достигает своей цели, а потому и хороша. Я теперь только понял, что такое Леверрье. Я думал, что вся штука в открытии новой планеты. Нет, дело в уяснении открытого Ньютоном всеобщего закона тяготения. Леверрье двинул науку13. Это похоже на гения, царство которого -- общее, а не частности -- удел талантов и даже людей дюжинных. Ну, прощай. Твой
В. Белинский.
Жена моя очень жалеет о твоем несчастии14 и шлет тебе усердное приветствие и желание скорого выздоровления. Что это делается в семействе Щепкиных? Елена Дмитриевна опасно больна15. Я получил письмо из Воронежа от Н. М. Щепкина: просит справиться в инспекторском департаменте военного министерства, почему нет резолюции на его прошение об отставке. Справщики нашлись, и дело будет сделано, тогда и ответ дам16. Бедная мать, бедные дети -- они так любили ее, она так любила их! Бедное семейство! И для старика какой новый обвал под ногами жизни!
162. В. П. БОТКИНУ
8 марта 1847. Петербург
СПб. 8 марта 1847. Мне пришла в голову благая мысль, которую и спешу сообщить тебе, любезный Боткин. Все, что вымарано варваром Куторгою из статьи твоей, ты можешь вставить в следующие статьи1. Особенно жаль двух мест: о любви и замужестве Христины и о наборе кортесов из бродяг и сволочи. Никитенко обещает отстаивать на том основании, что это история (прошедшее), а не политика. В последнее перед выходом 3 No "Современника" ценсурное заседание он хотел это сделать, но, как нарочно, почти никто не пришел, а комитет должен состоять из большинства членов. На всякий случай посылаю тебе твою рукопись. Только первых 3 листков я не нашел у себя: вероятно, отослал их при корректуре Некрасову, а может быть, и затерял; но у тебя ведь есть черновые материялы, письма и пр. Статья твоя всем нравится, и вообще 3 No "Современника" произвел самое благоприятное для него впечатление на питерскую публику. Прочти, пожалуйста, повесть Диккенса "Битва жизни": из нее ты ясно увидишь всю ограниченность, все узколобие этого дубового англичанина, когда он является не талантом, а просто человеком. Это едва ли не единственная плохая вещь, помещенная в 3 No "Современника" -- что мне очень досадно2. Уважаю практические натуры, les hommes d'action {людей дела (фр.). -- Ред. }, но если вкушение сладости их роли непременно должно быть основано на условии безвыходной ограниченности, душной узкости -- слуга покорный, я лучше хочу быть созерцающею натурою, человеком просто, но лишь бы все чувствовать и понимать широко, правильно и глубоко. Я -- натура русская. Скажу тебе яснее: je suis un Russe et je suis fier de l'être {я -- русский и горжусь этим (фр.). -- Ред. }. Не хочу быть даже французом, хотя эту нацию люблю и уважаю больше других. Русская личность пока -- эмбрион, но сколько широты и силы в натуре этого эмбриона, как душна и страшна ей всякая ограниченность и узкость! Она боится их, не терпит их больше всего,-- и хорошо, по моему мнению, делает, довольствуясь пока ничем, вместо того, чтобы закабалиться в какую-нибудь дрянную односторонность. А что мы всеобъемлющи потому, что нам нечего делать,-- чем больше об этом думаю, тем больше сознаю и убеждаюсь, что это ложь. Грузинцам тоже нечего делать, и мало ли других народов, ничего не делающих, и все-таки бедных замечательными личностями. Русак пока еще, действительно,-- ничего; но посмотри, как он требователен, не хочет того, не дивится этому, отрицает все, а между тем чего-то хочет, к чему-то стремится. Но о таком предмете надо говорить много или совсем не говорить, и потому мне досадно за себя, что я заговорил. Не думай, чтобы я в этом вопросе был энтузиастом. Нет, я дошел до его решения (для себя) тяжким путем сомнения и отрицания. Не думай, чтобы я со всеми об этом говорил так; нет, в глазах наших квасных патриотов, славенопердов, витязей прошедшего и обожателей настоящего, я всегда останусь тем, чем они до сих пор считали меня.