-----
Нынче я вспомнил о билетце ее руки и посмотрел на него. Отыщу завтра письмо твое, в котором есть приписка ее руки17,-- все это было для меня святынею, но теперь получает большее значение. Вспомнил я многое -- все разговоры ее со мною, все, что было в 36 году. Вспомнил я эти тонкие, посинелые уста, которые пели:
Не жилица я
На белом свету.
Вспомнил я этот грустный голос, в котором слышно было такое тихое и такое глубокое Sehnsucht {чувство томительной тоски (нем.). -- Ред. } и который, бывало, раздавался из круглой комнаты,--
Полетела б я до тебе,
Да крылец не маю,
Чахну, сохну -- все горую,
Всяк час умираю 18.
Да, много воспоминаний, но они не рвут души, а грустно услаждают ее. Одно в них мучительно: хотелось бы еще хоть на минуту возвратить прошедшее. Оно так живо, как будто вчера было, а уже невозвратимо. Не умею высказать тебе моего ощущения. Странное дело, Мишель, когда я распространился о себе, на меня напал суеверный страх; я с волнением и боязнию осматривался, каре бы страшась увидеть ее... шорох... шум дождя -- все пугало меня. Теперь я возвратился к ней -- и страх оставляет меня. Скоро полночь. Прощай. Завтра допишу и отошлю письмо. О, Мишель, если мое письмо подарит тебя хоть каким-нибудь приятным ощущением -- скажи мне: ты сделаешь меня счастливым. Я боюсь, чтоб мое слово не охолодило моего чувства. Это было бы оскорблением ее святой тени. Мишель -- ты прав: она жива, если жизнь не призрак, а жизнь не призрак!