РЕПЕРТУАР РУССКОГО ТЕАТРА, издаваемый И. Песоцким. Санкт-Петербург. В тип. А. Плюшара. 1840. Книжки 1 и 2, за генварь и февраль. В 8-ю д. л. В две колонны. В I-й книжке -- 48, 19, 4, 8 и 22, во II-й -- 24, 20, 12 и 15 стр.
ПАНТЕОН РУССКОГО И ВСЕХ ЕВРОПЕЙСКИХ ТЕАТРОВ. Часть I. Издание книгопродавца В. Полякова. Санкт-Петербург. В тип. А. Плюшара. 1840. В 8-ю д. л. В 2 колонны. 101 стр.
Хотя "Репертуар" и "Пантеон" принадлежат к повременным и срочным изданиям, но их нельзя отнести к числу журналов, потому что они составляются из целых пьес одного рода, а не из разных статей, не выходящих из известного объема, допускаемого журналом, и не из отрывков от больших сочинений. Театральная хроника, театральные анекдоты, биографии артистов составляют не капитальные статьи этих изданий, а, изредка, роскошь, чаще же -- балласт: драматические сочинения, целиком печатаемые,-- вот их капитальные статьи. Посему оба эти издания отнюдь не журналы, а разве драматические альманахи, срочно и по подписке издаваемые. Вследствие этого они и могут занимать свое место в библиографической хронике "Отечественных записок", в состав которой не входит и никогда не войдет обозрение журналов, современных "Отечественным запискам" 1.
О "Репертуаре" много говорить нечего, во-первых, потому, что он успел уже вполне обозначиться в течение прошлого года, выполняя как следует свои обязанности перед публикою; во-вторых, потому, что содержание его составляют большею частию водвили домашней работы, то есть переделки из французских водвилей, переделки, похожие на кушанья, которые при переноске из чужой кухни, где готовились, простыли и разогреваются в своей другими поварами. Нового об этих переделках сказать ничего нельзя -- о них давно уже все сказано. Конечно, в "Репертуаре" помещаются и оригинальные произведения; но много ли их и чьи они?.. Здесь опять нового ничего не скажешь. Поставщики, или -- и это будет вернее -- поставщик все тот же и отличается все теми же красотами, которыми всегда отличаются великие люди на малые дела и которые можно вперед угадать. Итак, о водвилях -- изредка, когда-нибудь, а теперь -- ни слова. "Репертуар" издается; следовательно, есть охотники до чтения этого рода произведений,-- и мы не будем им мешать: пусть себе тешатся. Да оно и хорошо: что бы ни читать, все лучше, чем ничего не делать или играть в карты, что гораздо хуже, чем ничего не делать. А об оригинальных... Кстати: во второй книжке "Репертуара" напечатана "Параша-сибирячка" г. Полевого, имевшая такой блестящий успех на Александрийском театре. Очень хорошая пьеска; но как много переменилась она в печати, лишенная помощи гг. Каратыгиных, г-жи Асенковой и прекрасных декораций! Право, с трудом узнаёте ее! Это обыкновенная участь многих театральных пьес, даже имевших на сцене большой успех: водвили наши особенно подвержены этой горькой участи. Посмотрите, например, как хороша в представлении сцена борьбы дочерней любви, колеблющейся между желанием спасти отца и страхом расстаться с ним,-- та самая сцена, где под чувствительные звуки мелодраматической музыки г. Болле г. Каратыгин влечет г-жу Асенкову к себе, а г. Сосницкий к себе. Но, увы! в печати нет эффектной музыки г. Болле, а трогательное мелодраматическое действие обозначено в прописи и потому не производит никакого эффекта. Далее, все, что ни слышите вы со сцены, из уст Каратыгина, кажется вам так сильно, ново, блестяще, а перечитываете -- видите что-то очень похожее на обыкновенные общие места во всех старинных мелодрамах2. Но, во всяком случае, "Параша-сибирячка" есть лучшая пьеса г. Полевого, с которою нейдет ни в какое сравнение ни его "Уголино", ни "Ужасный незнакомец". Она переложена на сцены из такого анекдота, который и сам по себе громко говорит душе и сердцу, и в ней уже одна прекрасная цель -- тронуть публику зрелищем торжества дочерней любви -- заслуживает уважение и благодарность и искупляет недостатки3.
Из прочих статей в "Репертуаре" укажем на "Биографию Рязанцева", прекрасно составленную г. Мундтом. Обо всем остальном нельзя ничего сказать ни нового, ни старого. Обозрения театров в "Репертуаре" давно уже знамениты отсутствием всякого мнения, удивлением всему и всем, и разве легкими заметками насчет самых плохоньких, которых, по русской пословице, только ленивый не бьет, да еще таким изложением, в котором что ни слово, то и общее место, как бы напрокат взятое из забытых журнальных рецензий о спектаклях. Театральные анекдоты в "Репертуаре" отличаются особенно тем, что, прочтя их, вы никак не угадаете, в чем состоит их острота. Есть во 2-й книжке "Репертуара" статья важная4, но к ней мы обратимся, поговорив сперва о "Пантеоне".
"Пантеон" напрасно почитается соперником "Репертуара": соперники по назначению своему, они очень разнятся между собою и обширностию кланов и исполнением. "Пантеон" -- аристократ перед "Репертуаром": он и толще и объемистее его, он обещает не водвили, но и драмы Шекспира и Кальдерона, не одни игранные на сцене пьесы, но и не игранные. В самом деле, говорят: мы скоро прочтем в нем "Бурю", "Кориолана" и другие произведения Шекспира5. Одно уже это заставляет смотреть на "Пантеон", как на нечто дельное и достойное внимания публики. Первая его книжка обещает в будущем много хорошего,-- в добрый час! Взглянем на нее.
Капитальная пьеса в ней -- "Велизарий", чувствительно эффектная мелодрама в немецком вкусе, местами порядочно переведенная г. Ободовским6. Своим успехом на сцене она обязана превосходному таланту г. Каратыгина; но в чтении наводит апатическую скуку. Вообще, г. Ободовский принадлежит к числу лучших наших драматических переводчиков, но ему недостает уменья выбирать оригиналы для своих переводов. Равным образом, он не мастер и переделывать их, что необходимо с произведениями вроде "Иоанна, герцога финляндского"7 и "Велизария", с которыми, как с произведениями дюжинными, не следовало бы слишком церемониться. -- Несравненно выше всех возможных "Велизариев" вторая драматическая пьеса в "Пантеоне" -- "Очерки канцелярской жизни и торжество добродетели", драматическая фантазия г. П. М.8. Не представляя собою целого, в художественном значении, она обнаруживает в авторе большую наблюдательность и заметный талант схватывать черты действительности. Не знаем, что выйдет из этого таланта, но готовы радушно приветствовать его, если он развернется и не обманет ожиданий, возбуждаемых этим опытом. -- "Грешница"9, рассказ для драмы, есть отрывок из романа, который, как слышно, скоро должен выйти в свет. -- "Музыка в Швеции" и "Шведский театр", коротенькие статейки г-на Штиглица, интересны в фактическом отношении. "История балов и маскарадов", статья редактора "Пантеона" г. Кони, очень интересна по фактам о труппе немецких комедиантов, прибывших в Россию при царе Алексии Михаиловиче, и о начале балов и маскарадов в России. Статья эта, кроме того, отличается и хорошим изложением; жаль только, что автор иногда увлекается излишним желанием блистать остротами, бог знает почему называя Платона патетическим и мокрою курицею (стр. 123), приписывая искусство женщин в притворстве знанию языка страстей, которому они будто бы научились из грамматики г-на Греча (стр. 124), где и мужчины не узнают даже просто русского языка, которого законы так запутанно и сбивчиво в ней излагаются, а уж не только языка страстей, которого в ней так же мало, как и в романах г. Греча. В статьях "Закулисная хроника" и "Панорама всех возможных театров" много любопытного, веселого и забавного, хотя много и балласта 10.
Чуть было мы не проглядели в "Пантеоне" очень интересной статьи г. Булгарина "Театральные воспоминания моей юности" из которой мы сперва узнаем несколько подробностей о прежних артистах петербургского театра, а потом видим, что Дидло был Байрон балета (стр. 81); что "теперь народ как-то мельчает: не видно ни гигантов времен екатерининских, ни женщин с формами и ростом Афрод и ты-каллипиги 11 {Слово "каллипига" по-русски никак не может быть переведено печатно.}" (стр. 88); что в то время никто не стыдился, как ныне, приносить жертв Бахусу; что в Красном кабачке, в Желтеньком, в Екатерингофе, на Крестовском острову происходили настоящие оргии; что в трактирах шампанского спрашивали не бутылками, как ныне, а целыми корзинами; вместо чая молодцы пили пунш мертвою чашею; что это имело вредное влияние на нравы, но что они понимали свое дело и к ним шли стихи Крылова:
По мне, так лучше пей,
Да дело разумей! (стр. 89 и 90) 12.