Судить о духе и направлении "Отечественных записок", характере критики сравнительно с критикою других журналов - предоставляем публике.
"Библиотека для чтения" дебютировала в своей первой книжке за прошлый год второю частию повести барона Брамбеуса "Идеальная красавица, или Дева чудная", которой первая часть была напечатана в последней книжке "Библиотеки для чтения" за 1841 год; при первой части было замечено, что повесть выйдет в 1843 году вполне и отдельно. Не знаем, с нетерпением ли ждет публика выхода окончания "Девы чудной", или, подобно нам, вовсе не ждет ее; но знаем, что повесть скучна и незанимательна и что в ней нет никакой повести, есть только длинные разглагольствования о том, о сем, а больше ни о чем. Кроме "Девы чудной", в "Библиотеке для чтения" прошлого года были напечатаны и еще две повести, тоже, кажется, барона Брамбеуса: "Падение Ширванского царства" и "Лукий, или первая повесть". Первая очень потешна, а вторая - довольно неудачное искажение известной сказки Апулея "Золотой осел", переведенной по-русски Ермилом Костровым еще в 1780 году, под титулом: "Луция Апулея платонической секты философа превращение, или Золотой Осел. Перевел с Латинского Императорского Московского Университета баккалавр Ермил Костров. В Москве в университетской типографии у Н. Новикова, 1780 года". Кроме этих повестей, "Дурочки Луизы", "Благодетельного Андроника" г. Кукольника и "Карьеры" г. Вельтмана, в "Библиотеке для чтения" прошлого года находятся еще: "Три жениха", итальянская повесть г. Каменского, "Закубанский Харамзадё", отрывок из романа псевдонима Хамар-Дабанова, не лишенный некоторого интереса, и "Мамзель Бабет и ее альбом" г. С. Победоносцева, тоже отрывок из большого сочинения, но представляющий собою нечто целое - род юмористического очерка, игриво написанного, которому настоящее место было бы в "Наших", ибо это совсем не повесть. Из отдела "Иностранной словесности" в "Библиотеке для чтения" замечательна драма Бернара фон Бескова "Густав-Адольф", переведенная с шведского г. В. Дерикером. Это одно из прекраснейших, возвышеннейших и благороднейших созданий скандинавской музы, в котором просто, но верно и рельефно воспроизведен исторический образ рыцарственного короля Швеции - утешения и чести человечества, славы и гордости XVII века. Жалеем, что время и место не позволяют нам распространиться об этом произведении. Чтобы познакомить несколько с его духом и пафосом, выпишем несколько строк. Оксеншиерна отговаривает Густава-Адольфа от союза с Франциею и вообще от вмешательства в дела Германии. "Теперь (говорит Оксеншиерна) вся Германия пылает, как Гекла, и выбрасывает раскаленные каменья в соседние страны. Но большая часть этих извержений все-таки падает назад в горящее жерло. Волкана не погасишь; он сам должен выгореть. Этого требует природа". Густав-Адольф отвечает своему министру и другу: "Но спасти из лавы что возможно велит человеколюбие. Землетрясение - биение сердца земли. Времена тоже страждут этою болезнью. Целые поколения гибнут для спасения других поколений. И когда, в эту бурю, ударит священный набат, каждый, в ком есть благородное мужество, спешит в бой за правое дело. Мы пойдем, будем биться, и если падем, то новая рать, с новыми знаменами, пойдет по нашим трупам. Пусть человек умирает, но человечеству должно жить! Пусть сердце разрывается, но цель должна быть достигнута!" Превосходно изображено в этой драме мрачное лицо свирепого и невежественного фанатика и великого полководца - Тилли. Вообще публика должна быть вдвойне благодарна г. Дерикеру - и за прекрасный перевод, и за прекрасный выбор такого освежающего душу произведения. Из статей ученого отдела в "Библиотеке для чтения" не на что указать в особенности. Статья "Жизнь Шиллера" была бы чрезвычайно интересна, ибо заимствована из прекрасно составленной книги Гофмейстера, обнимающей жизнь великого германского поэта до самых мелочных и тем еще более интересных подробностей: но чего можно ожидать и требовать от статьи в два печатные листа, в которую скомкано содержание огромных четырех томов? Самое лучшее в этой статье - ее заглавие, а сама статья - фальшивая тревога. В отделе "Наук и художеств" помещена также статья г. Сенковского "Сок достопримечательного. Записки Ресми-Ахмед Эфендия, турецкого министра иностранных дел, о сущности, начале и важнейших событиях войны, происходившей между Высокою Портою и Россией от 1182 по 1190 год гиджры (1768-1776)". Мнение об этой статье разделено на две крайности: одни думают, что это - повесть, и притом фантастическая, во вкусе повестей барона Брамбеуса; другие убеждены, что это - перевод исторического сочинения с турецкого подлинника. Не зная турецкого языка, мы не можем решить вопроса и держимся середины, то есть думаем, что это действительно перевод с исторического сочинения, но украшенный, в приличных местах, брамбеусовским юмором, выдумками и шутками, для красоты слогу. - Статья "Александрийская школа" интересна фактически, но лишена истинного взгляда на этот величайший факт в истории древнего мира. Александрийская школа - это последний плод философии древнего мира, и ее история - история философии древнего мира, а "Библиотека для чтения", как известно всем, не любит, не знает и не понимает никакой философии - ни древней, ни новой. - Прочие ученые статьи в "Библиотеке для чтения", каковы: "Лаплас", "Вольта", "Тихон Браге", "Иоанн Кеплер" и т. п., которыми этот журнал с особенным усердием угощает своих читателей, должны были бы давно уже выйти из моды, как бесполезные и скучные. Смешно и думать, чтоб можно было следить по журнальным статьям за ходом таких наук, как математика, астрономия, физика, химия, физиология, естествознание, особенно рассматриваемые исключительно с эмпирической точки зрения. Чтобы сделать такую статью доступною для публики, читающей исключительно литературные журналы, надо упростить ее до такой степени, что в ней не останется никакого ученого содержания; а изложить ее для ученых - значит сделать ее недоступною для публики: в обоих случаях выходит много шума из пустяков. Для всякого интересна биография такого человека, как, например, Галилей; но в ней великий ученый преимущественно должен быть изображен с его нравственной стороны, как человек, как мученик знания, дышавший религиозным благоговением, к святости истины, которая составляет предмет науки. Такая биография будет иметь интерес общий, будет всем доступна и полезна. Биография же, имеющая предметом показать и оценить ученые заслуги великого человека, может иметь место только в специально ученых изданиях, где нет нужды разжижать и опошливать их строго ученого содержания. А вот такие статьи, где Сократ представляется надувалою, по-настоящему не должны бы иметь места ни в каком журнале... О критике "Библиотеки для чтения" нечего говорить: всем известно, что это критика сухая, состоящая большею частию из выписок и притом занимающаяся книгами, которые не могут возбуждать общего интереса. Литературная летопись в "Библиотеке" совсем было заснула, если б ее не разбудили "Мертвые души": тогда она проснулась, начала вопить, кричать; но в "Отечественных записках" в ответ на эти крики была пропета такая песенка, от которой Летопись, повидимому, снова погрузилась в летаргический сон. {231} "Смесь" в "Библиотеке" попрежнему состояла из разных переводных статеек, большею частию касающихся до разных предметов физики, химии, медицины и естествознания.
В "Современнике" попрежнему помещались стихотворения Баратынского, Языкова, кн. Вяземского, графини Растопчиной, г. Мятлева, г. Айбулата и проч. и интересные рассказы и повести Основьяненка, барона Корфа и других; ученые статьи гг. Неведомского, Петерсона; критика и библиография отличались попрежнему сжатою краткостию слога. Самыми замечательными статьями в "Современнике" прошлого года были: "Хроника русского в Париже", "Нибелунги", критика: "Мертвые души" и "Портрет", повесть Гоголя.
В "Москвитянине" бездна стихов: это оттого, что в Москве вообще много пишется стихов; а где пишут много стихов, там почти совсем не пишут прозы или отдают ее в петербургские журналы, - и потому в "Москвитянине" почти совсем нет прозы. "Рим" Гоголя попал в этот журнал не из Москвы, а из Рима. Кроме этой повести, в "Москвитянине" есть еще: отрывок из "Мирошева", прибывший в Петербург вместе с целым и отдельно вышедшим "Мирошевым"; "Сердечная Оксана", перевод малороссийской повести г-на Основьяненка; "Месяц в Риме", из дорожных записок г. Погодина, которые всем доставили столько разнообразного удовольствия красотою слога, энергической краткостью выражения и небывалой еще в подлунном мире оригинальностию мыслей; "Колшичизна и степи", рассказ Эдуарда Тартье, переведенный с польского; "Черная маска", повесть барона Розена; "Неаполь" (еще из записок г. Погодина); "Вологда" (еще-таки из записок г. Погодина); "Одна из женщин XIX века", повесть Б......; "Женщина, поэт и автор", отрывок из романа г-жи А. Зражевской. Это, должно быть, преинтересный роман: в нем изображено высшее общество - действуют все князья и княжны, графы и графини; имена героев самые романические - Лировы, Альмские, Сенирские, Минвановы, Днестровские, Пермские и т. п. Тут изображена поэтка, выражаясь языком сочинительницы, которая пишет и читает вслух, впрочем, довольно плохие стихи. Жалеем, что по недостатку места не можем сделать выписок из этого отрывка; зато, когда выйдет роман, мы вдоволь насытимся этим удовольствием. По отрывку видно, что таких романов, после девицы Марьи Извековой, на Руси еще не было. Мы сказали, что прозы в "Москвитянине" мало, а сами выписали столько заглавий статей: это не покажется противоречием для тех, кто читал эту коротенькую "прозу". Из ученых статей в "Москвитянине" замечательна статья профессора Лунина "Взгляд на историографию древнейших народов Востока". Критика "Москвитянина" составляет душу этого журнала и замечательна в той же мере, как и он сам. Притом только критика да стихи и представляют собою литературную сторону "Москвитянина": все остальное в нем какая-то пестрая смесь неважных исторических материалов с газетными известиями. Изумительнее всех возможных материалов - "Письма Пушкина к Погодину" (N 10 "Москвитянина"): мы думаем, прах Пушкина пошевелился в могиле от напечатания в журнале этих писем, писанных совсем не для печати. В них Пушкин уверяет г. Погодина, что его "Марфа Посадница" - великое шекспировское произведение: это, верно, ирония, которая не понята авторским самолюбием... "Москвитянин" взял на себя решение важной задачи о самобытности русского развития, мимо Запада, и, вероятно, решит ее удовлетворительно и положительно в нынешнем году, а в прошлом заметно только отрицательное решение. Подождем. Бог не без милости, а "Москвитянин" не без средств и не без охоты решить все интересные для себя вопросы.
О "Сыне отечества" и "Русском вестнике" мы можем сказать только, что первый из этих журналов запоздал в прошлом году четырьмя книжками, а "Русский вестник", запоздавший в 1841 году двумя книжками, в прошлом запоздал шестью, выдав в одной книжке 5 и 6 номера и поместив в них "Мать-испанку", драму г. Полевого.
"Репертуар", по свидетельству собственных опекунов своих, был так плох в прошлом году, что совершенно охладил к себе публику. См. N 256 "Северной пчелы".
Кстати о "Северной пчеле": она все та же, какою была и всегда, и потому, не желая повторять сказанного о ней в прошлогоднем обозрении русской литературы (см. "Отечественные записки" 1842 года, N 1, в отделе "Критики", стр. 43), мы ни слова о ней не скажем. Лучше вместо того пожелаем, чтобы преобразовываемый с начала нынешнего года "Русский инвалид" был во всех отношениях настоящею официальною, политическою и учено-литературною газетою, чего мы имеем полное право надеяться.
"Литературная газета" была верна своему назначению. Представляя публике повести и рассказы, она исправно извещала ее обо всех литературных и театральных новостях и рассуждала с дамами о модах.
Новый детский журнал "Звездочка", издаваемый г-жою Ишимовою, оправдал ожидания публики и рекомендации других журналов. Верный своему назначению, он доставлял своим маленьким читателям сколько приятное и разнообразное, столько и полезное чтение. Слог статей его не оставляет желать ничего лучшего.
Может быть, многие увидят противоречие в нашем воззрении на русскую литературу в последнее время с отчетом о ее бюджете за прошлый год, бедности которого мы сами не скрываем. Для таких читателей заметим, что мы в своем воззрении руководствовались не числом, а качеством произведений. Сущность и дух литературы выражается не во всех ее произведениях, а только в избранных. Пусть число этих "избранных" будет невелико, но как они лучшие, то они и представители литературы. Когда литература умирает на своей засохшей почве, тогда не может явиться ни одного превосходного творения, а прошлый год подарил нас "Мертвыми душами"... Притом же если теперь и много представляется явлений посредственных и плохих, то разве нельзя назвать успехом и литературы, и общественного вкуса то обстоятельство, что такие произведения тотчас же оцениваются как следует и не пользуются никаким успехом? ..