* * *
Город пробуждался. Один за другим гасли фонари. В сером рассвете начали выступать очертания домов. По центральным улицам задребезжали тележки, на которых развозят в богатые дома молоко, хлеб, овощи.
В предместьях, в районах, застроенных маленькими, убогими домишками, куда никто не носит ни молока, ни аппетитно пахнущих, хрустящих булочек, где рис является праздничной пищей, а гнилая сушеная рыба - хлебом насущным, движение нарастало с каждой минутой. Из лачуг выходили люди в потрепанных кимоно и заплатанных рабочих костюмах. Они направлялись в сторону предприятий, на которых за несколько жалких иен работали с утра до поздней ночи. Они шли, тяжело волоча ноги; па их лицах застыло выражение усталости и неутоленного голода.
По одной из улиц шли двое пожилых рабочих.
- И когда только все это кончится? - спросил один из них товарища. - Мой брат уже около четырех месяцев без работы, и продавать больше нечего. Скоро с голоду пухнуть начнет… Позавчера он продал этому мерзавцу Такахаве свою дочку…
- И ты позволил ему это сделать? - с возмущением перебил собеседник. - Стыда у тебя нет!
- А что я могу сделать? - безнадежно махнул рукой первый рабочий. - Сказать ему: «Не смей продавать дочь, лучше сам подохни с голоду!» - так, что ли? Или подыхать всем вместе? Ведь и у моих детей ничего нет, кроме куска гнилой рыбы. Сам знаешь, как я живу…
Разговор этот был прерван неожиданным шумом, донесшимся из-за угла. Где-то, видимо неподалеку, собралось много народа. Оттуда доносились крики и вопли, Послышался звон разбитого стекла. Первый рабочий удивленно спросил:
- Что бы это могло быть?
- Не знаю… Идем-ка посмотрим.