— Видите ли, я спешу. Меня ждут, вы понимаете... Берлин... Островскому нельзя поручать Берлина, ведь это не Пропойск, это Берлин.
— Ничего, ничего, там разберёмся, — заметил контролёр.
— Но это же глупо! — протестовал Владимир Александрович. — Берлин — и вдруг Островский. Минск — я, Киев — я... всё — я, а Берлин — вдруг он. Я никому не отдам Берлина, так и знайте!
— В чём дело, гражданин? — милиционер был суров.
— Зря упираетесь, гражданин, ничего из этого не выйдет, — контролёр оборвал разговор и более настойчиво подтвердил свой первоначальный маршрут.
Было совершенно очевидно, что он недолюбливал длиннот и предпочитал боевые действия мирным переговорам. Это последнее обстоятельство и побудило Владимира Александровича к безумному шагу. Вернее — к бегу. Он вдруг вырвался из рук контролёра и бросился бежать. Он бежал, как исступлённый, толкая и сбивая с ног встречных, не обращая внимания на истошные трели свистков, пока, наконец, не попал в объятия постового милиционера.
— В чём дело, гражданин? — милиционер был суров, вернее, грозен.
— Видите ли, — заикаясь, заговорил Владимир Александрович, — пиджак мой дома. Я этого не ожидал. Они ворвались так стремительно. Конечно, денег у меня не оказалось. Вы-то, надеюсь, меня поймёте?
Надежды были преувеличенными. Милиционер его не понимал.