НОВЫЙ САНЧО-ПАНСО
— Повернитесь! Ещё! Пройдитесь! Присядьте! Поднимитесь! Жест удивления… ужаса… внезапной радости.
Престо стоял посредине большой комнаты, выходящей на север. Стена и часть крыши были застеклены. Другие стены задрапированы чёрным бархатом. На паркетном полу выложен чёрный квадрат — поле фокуса киноаппарата. Это было домашнее ателье Тонио. В нескольких метрах от него, наклонившись к видоискателю киноаппарата, стоял Гофман. Сколько удачных поз, жестов Престо запечатлел Гофман в этом ателье, изо дня в день наблюдая уникального урода-карлика! Теперь Гофман изучал нового Престо.
— На сегодня довольно. Нам ещё много о чём надо поговорить, Гофман! — сказал Престо и, выйдя из «магического» квадрата, прошёл к стеклянной стене, где стоял стол с двумя креслами. На столе лежали папки с бумагами, сигарный ящик, папиросы, электрическая зажигалка, пепельница.
Тонио закурил папиросу.
— Ну как? — спросил он у Гофмана с некоторым волнением.
Гофман не спеша обрезал сигару автоматическим ножичком, закурил, выпустил струю дыма и, наконец, ответил, глядя куда-то в сторону.
— Я ещё не вижу вашего нового лица, Престо. Вы много приобрели, но много и потеряли. Ваши движения стали более медленными, плавными. Это хорошее приобретение. Помните, сколько хлопот причиняли вы мне своими быстрыми, суетливыми движениями? Для вас было сделано исключение, во-первых, потому, что иначе вы не могли, и, во-вторых, потому, что в этом и заключалась одна из характерных особенностей вашего артистического лица. И всё же мне нередко приходилось прибегать к замедленной съёмке, в то же время заставляя ваших партнёров несколько ускорять движения, чтобы найти какую-то равнодействующую. Это была адски сложная работа. Теперь этой трудности нет. Но что есть нового? Пока я как-то не чувствую его… И, откровенно говоря, если бы вы пришли в киноателье на испытание как никому не известный молодой человек, который хочет попробовать себя в кино, я не уверен, что заинтересовались бы вами директор, кинооператор, режиссёр.
Престо бросил папиросу, как будто она была очень горька, и закурил сигару.
— Вы простите меня, что я так откровенно… — немного смутился Гофман.