Наступило напряжённое молчание. Гофман пускал кольца дыма, глубоко задумавшись. Потом он начал, как бы рассуждая вслух:
— Моё дело маленькое — вертеть ручку аппарата. И всё же мне не безразлично, что я наверчу. Работая с вами, я перейду во враждебный банкам лагерь, составлю себе репутацию «красного». И банки будут мстить мне. Если вы разоритесь, мне трудно будет найти другую работу.
Престо не мог не согласиться с этим доводом, поэтому не возражал, с волнением ожидая отказа. Гофман вновь замолчал, следя за дымными кольцами.
— Но мне не хочется оставлять и вас, старина, в тяжёлое время. Вы делаете большую глупость. Для меня это совершенно очевидно. И ещё просите меня помочь вам скорее разориться…
— Без вас я могу разориться ещё скорее, Гофман. Но не в этом дело. Поймите же, что я начал эту неравную борьбу прежде всего в интересах самих киноработников.
И Престо начал горячо говорить о беспощадной эксплуатации предпринимателями киноработников, об их бесправии, о подавлении личности, о бездарных «звёздах», раздутых рекламой, о безвыходном положении талантливой молодёжи.
Всё это было хорошо известно Гофману, который и сам прошёл тяжёлую жизненную школу.
— Пора изменить это невыносимое положение, — закончил Престо. — Я мечтаю о кооперации, о коллективном отстаивании интересов киноработников. Мы сами не знаем своей силы"
— Зато хорошо знаем силу врага, — меланхолично отозвался Гофман.
«Откажется» — с тоской подумал Престо Но Гофман всё ещё пускал кольца дыма.