— Как я рад вас видеть, дорогой товарищ Азорес! — воскликнул Кар, потирая свои сухие руки. — Дела идут успешно. Каковы последние новости?
Азорес рассказал.
— Последнее, что я видел, — это как Гинзбург потерял кожаную сумочку, висевшую на груди скелета, и как наш „паук“ опустился, чтобы вытащить какой-то бочонок… Но что с вами, дорогой Кар? Вы так побледнели…
— Скелет, сумочка! — закричал Кар подавленным от волнения голосом. — И вы говорите, что его нашли возле шлюпки с „Левиафана“?
— Да, близ шлюпки, поднятой на борт траулера.
— Да ведь это же скелет Хургеса! — По худым, заросшим рыжей щетиной щекам Кара потекли обильные слезы.
Азорес расчувствовался. Даже корреспонденту не так уж часто случается видеть, как плачут взрослые мужчины.
— Может быть, вы ошибаетесь? Скелеты все похожи. Я, признаюсь, не отличил бы даже женского скелета от мужского.
— Нет, нет, это он, это мой бедный Хургес! Так вот что осталось от него. Какая несправедливость судьбы! Такой ум! Такой человек! Он так и не увидел своей новой родины. Мир потерял великого человека. Скелет возле шлюпки. А сумочка… Вы знаете, что было в этой сумочке? Вот здесь, в этой комнате, Хургес показывал ее мне и примерял к своей груди…
„Если пароход будет тонуть, я эту сумочку привяжу на шею, — сказал тогда он. — Возможно, мне посчастливится спастись на шлюпке“. Да. В сумочке находилось его изобретение — бумаги со схемами и формулами… Но бумаги, конечно, уже испорчены водой. Гинзбург напрасно так сокрушался, я бы его успокоил. Но он сам виноват, — с мягким укором продолжал Кар. — Почему он не вспомнил обо мне?