"Вместо кадильниц наше время откровенно возносит сковороду".
Т. Карлейль (Sartor Resartus, рус. пер. 327.)
Если прав поэт, что "слово изреченное есть ложь", то напечатанное слово, т. е. слово не непосредственно сорвавшееся с языка, прошедшее через посредство пера и печати, страдает еще большим отклонением от своей изначальной правды, заложенной в него сознанием при самом возникновении. Говорю это потому, что к сожалению не могу быть более вразумительным в правде своих печатных слов и что с другой стороны печатные слова критиков моих статей местами совершенно непонятны для меня.
Некоторые строки, например, производят на меня впечатление, что главный их смысл не в не согласии со мной, а в желании обидеть; другие строки кажутся мне опровергающими то, чего я не утверждал; наконец третьи -- в моем представлении прыгают из текста и грозят мне за непочтительное отношение ко всему плохому.
Наверное, мои критики окончательно далеки от всех этих неприятных намерений, но чем же виноват и я, если так их чувствую и только так и могу их чувствовать? Может быть, мне, как актеру, подобало бы глубже вскрыть и расшифровать их литературный текст, но я прямо неспособен на это, как оскорбленный человек. Как актер, более десяти лет участвующий в специальной литературе, я привык, что все мои статьи вызывают со стороны журналистов род профессионального раздражения, но то, что я за последние дни читал по своему адресу в "Смоленском Вестнике", -- это меня прежде всего удивило потому, что газета с таким вниманием относилась все время к моему труду и так любезно предоставила мне место на своих же столбцах. Гостеприимство "Смоленского Вестника" было для меня тем более ценно, что, с уходом моим из театра Литературно-Художественнного общества, прекратилось издание "Журнала Театра", пять лет выходившего в свет под моим радакторством, и я таким образом лишился литературного пристанища...
Но где же иной парламент, помимо печати, в котором я мог бы выступить с "живым" словом по вопросу театра, с которым "скован узами железными" 17 лет? Только это и все это дает мне право, г. B-la-f, сметь свое суждение иметь и о публике, и об актерах. Если в моих статьях вы заметили только "неудачные парадоксы" и неоправданное презрение, то не заметили наиболее существенного: борьбы за лучшую участь и публики, и актеров, и театрального творчества, моего заступничества за погибающих праведников плохого театра, моего сожаления по адресу группы, театральных миссионеров, умоляющих о даровании им плохого театра -- не театра.
Обращаясь к г. Ме-к, я просил бы его указать в моих статьях чисто принципиального, теоретического характера ту фразу, которую он взял в кавычки, как якобы буквальную: "только в столице могут быть хорошие актеры". Помимо того, что этою фразою мне ложно приписывается мнение, обидное для провинциальных артистов, но этим мне приписывается еще и глупое мнение. Говоря о плохом театре, я говорил не только о провинциальных сценах, но и обо всех, исключая Художественный театр и Императорскую сцену, говорил совершенно определенно и не подал ни малейшего повода восстанавливать против меня моих товарищей.
Точно так же ни в одной из своих статей провинциальную публику вообще, а смоленскую в частности, я готтентотами не называл -- это тоже плод полемического задора, не усмотревшего юмора и риторической фигуры в упоминании о готтентотах. Но, оказывается, в публике нашлись все же дикие люди, которые поверили серьезно в то, что они действительно готтентоты и написали мне два анонимных письма о том, что на спектакле в день моего бенефиса я получу от них "должное возмездие за пустые и некрасивые фразы". Воображаю, насколько это будет красиво и содержательно! Однако, за готтентотов и после моего бенефиса я их не сочту -- в них слишком мало непосредственности этого милого народа. Для меня они будут только антропопитеками -- это сильнее.
Что касается моей черной неблагодарности, о которой намекнул публике г. Старый, то здесь я, может быть, повинен и не виновен в одно и то же время.
Смоленский корреспондент московского журнала "Рампа и Жизнь" пишет, что "Глаголин имеет большой и вполне заслуженный успех". В этой фразе для меня самое ценное не констатирование успеха, не указание на его размер, а утверждение полной заслуженности. В сущности, я не нахожу своего успеха большим и смею думать, что при других обстоятельствах я мог бы заслужить значительно больший. Но для меня важен самый факт заслуженности того или иного успеха, неоднократно утверждавшегося и "Смоленским Вестником". Но если я заслуживал свой успех, то почему от меня могут требовать за него какой-то благодарности. Как будто бы в ответ на аплодисменты я мало или недостаточно любезно раскланиваюсь перед публикой?!