Неизвестный Александр Беляев. Театральные Заметки.
18 ноября, в зале Дворянского собрания состоялся концерт Иосифа Сливинского.
В этот вечер мы слышали Шопена, но только его произведения, но его подлинную душу: сложную, богатую переживаниями, глубокую, поэтическую и чуткую.
Иосиф Сливинский, -- тот чародей, что воскресил душу Шопена и заставил ее говорить так красноречиво о самом интимном, о самом глубоком.
В последнее время пианисты, "модернизируют" Шопена: слишком подчеркивают нюансы, везде ставят точки на "и", задушевность подменяют сентиментальностью цыганского пошиба, -- и в результате, принижают Шопена. Не говоря уже о его вальсах, но даже его сонаты, его полонезы, подвергаются этой "модернизации"...
Сливинский возрождает Шопена. Точно смывает с прекрасной старинной миниатюры, написанной гениальным мастером в нежных, дымчатых тонах, "румянец яркий ланит", грубо накрашенный позднейшими "реставраторами".
С первых звуков, чувствуется что-то "не так, как принято" (Fantasie).
Ждали большего forte, большего maestoso. Но начинаешь вслушиваться далее, и становится ясно, что иначе и не может быть, иначе не сыграл бы и Шопен, и все более вырисовывается облик композитора: его задушевность, его интимность, его боязнь внешних эффектов. Его forte никогда не крикливы и, если, после сильного fortissimo, он неожиданно переходит на pianissimo, то и это не внешний эффект, и только проявление внутренних чувств: точно невольный стон сдержал он усилием воли, -- и опять заговорил тихо и сдержанно, будто бы даже немного стыдясь за свой порыв...
А это богатство переживаний. В передаче настроений, Сливинский достигает поразительной ясности. Но только в таких вещах, как Полонезы и Ноктюрны, но даже в прелюдиях, мы читаем без слов в душе Шопена: грустит ли он о возлюбленной, скорбит ли о своей отчизне.
О технике Сливинскаго говорить не приходится: она совершенна. Если у Гофмана fortissimo сильнее, то это полагаю, зависит не от "слабости" Сливинского, а лишь от его толкования пьес.