Неизвестный Александр Беляев. Театральные Заметки.
Есть цветы и цвета, которые дополняют друг друга. В соединении они составляют гармоническое целое, выигрывая от такого соседства. Но есть и такие, которых соседство губит, -- хотя каждым в отдельности можно залюбоваться. Создаваемые актером сценические образы похожи на цветы. У одного актера из всех его ролей получается разнообразный, но гармонический букет, у других -- каждой ролью можно любоваться, как цветком, но сопоставьте несколько ролей и цветы этого букета отнимут свежесть красок друг у друга.
Я любовался каждой ролью г-на Глаголина порознь. "Милый Жорж" -- чудесная оранжерейная орхидея. "Наполеон" -- дикий шиповник, "Луганский" (Мечта любви) -- милая наивная полевая ромашка. Но соедините эти цветы в букет, каждый из цветов побледнеет и, увы, не потому, что орхидея и ромашка так далеки друг от друга, а потому, что и дикий шиповник, и даже от природы не пахнущая ромашка, пахнут у г. Глаголина орхидеей... "Милый Жорж" француз, "Наполеон" француз. Возможно, что они и родственники. По крайней мере, у них много общего. Тот же капризный тон, тот же полу-растерянный, полу-наивный взгляд, тоже недоуменное выражение и даже, -- как это не удивительно, -- почти тот же легкий удельный вес умственного багажа.
Образ Луганского самостоятельней и на нем не так чувствуется влияние прототипа и шедевра глаголинского творчества -- "Милого Жоржа".
Луганский -- наивный, искренний, экспансивный, непосредственный -- настоящий полевой цветок, рисуется г. Глаголиным оригинальными красками.
Но и от этого образа исходит сильный аромат орхидеи.
Г. Глаголин и в этой роли не изменяет своему "томному" тону милого, немножко слабого, немножко капризного ребенка, почти женщины. Женственности вообще много в игре г. Глаголина.
И, затем некоторое однообразие во всех ролях его дикции.
Это даже не салонная дикция, это некий импрессионизм в области дикции. Умышленно небрежный выговор, произношение в нос, вся четкость русского произношения затушевана на французский лад, все произношение как-то завуалировано, часто даются одни звуковые намеки и приходится скорее угадывать, чем воспринимать слухом произносимое слово.
Когда слышишь эту своеобразную дикцию в 1-м aкте ("Мечта любви"), находишь объяснение в том, что, быть может, выпитое шампанское и волнение парализовала у Луганскаго правильную артикуляцию языка. Но Луганский не пьет и не волнуется так во 2-м акте, а между тем "развинченность речи" остается прежняя. Да и может ли человек от волнения растерять в своей речи все слоги, сохранив одни междометия?