— Я предпочел бы, чтобы наш гидростат упал в глину, — отозвался Тюменев.
— Но ведь не думаете же вы, что глина мягче воды, — возразил Савич.
— Думаю. Вот именно. Известно ли вам, что быстро летящая пуля пробивает утрамбованный снег на 350 сантиметров, глину — на 100, сосновые доски на 87, а воду — только на 80 сантиметров? Выходит, что при известных условиях вода может быть прочнее досок и глины, а вы — в воду!
— Но ведь в таком случае мы должны разбиться, куда б ни упали! — с отчаянием воскликнул Савич. И в тот же момент вскрикнул и упал на пол.
Ужасный толчок потряс весь гидростат. Вслед за первым толчком последовал второй, третий, четвертый, все более ослабленные, и, наконец, на пятом, довольно мягком, толчке гидростат остановился, мерно покачиваясь. Внезапно температура внутри гидростата поднялась почти до семидесяти градусов и еще продолжала подниматься. Послышалось ужасное шипение, скоро прекратившееся.
Путешественники почувствовали, как их тело стало тяжелым. Они уже привыкли к невесомости, и возвращение в мир тяжести было крайне неприятным. Мышцы ослабели за время путешествия, и теперь руки и ноги казались налитыми свинцом.
— Умираю. Задыхаюсь. Заживо сгораю… — стонал Савич, корчась на полу возле своей койки.
— Фу-фу… Да… Тепленько… трение о воздух… Фу… гидростат нагрелся, — отозвался Архимед со своей койки. Он говорил с трудом, тяжело переводя дыхание, но спокойно. — Вам помочь, Савич? Дядюшка! Как вы себя чувствуете?
— Непонятно. Совершенно непонятно, вот именно, — отвечал Тюменев, оказавшийся под столом, далеко от коек. — Да, жарко. Баня. Шведская парильня, вот именно. А? Ты о чем-то меня спрашивал, Архимед? Как чувствую? Скверно, то есть отлично. Великолепно. Удивительно. Живы. И даже как будто мало побиты. А? Чего там Савич стонет? Да. Совершенно непонятно…
— Что вам непонятно, дядюшка? Вставайте же, Савич. Температура больше не поднимается. А в самом деле непонятно. Мы живы. Не ожидал!