— Никто ко мне не приходил, — категорически сказал Сурен и отвернулся от окна.
— Да ты хорошенько посмотри! Хорошенько! — потребовал Мещерский. — К окну подойди!
— Незачем ходить. Первый раз его вижу, — повторил Сурен.
— Значит, так! — изменился в лице Мещерский. Простодушие и приветливость с него точно ветром сдуло. Шрам побелел. Левый ус нервно задергался. — Значит, по-хорошему мы никого узнавать не хотим. Дежурный!
В кабинет тотчас вбежал младший унтер-офицер Сыч. В дверях замерло еще двое солдат.
— В подвал! В изолятор! — рявкнул Мещерский, указав на чабана.
Солдаты подхватили Сурена под руки и потащили в подвал. А Мещерский вызвал подпоручика Геборяна. Совещание офицеров было коротким. Решили, прежде чем начать допрос с пристрастием (так в контрразведке именовали экзекуции), попробовать добыть признание добровольно, но уже у парнишки. Для этого чабана снова вывели из подвала, усадили за стол в комнатке рядом с кабинетом Мещерского. На стол перед ним поставили стакан с чаем и тарелку с пирогом. А напротив с наганом в руке сел подпоручик Геборян. После этого в кабинет Мещерского ввели Ашота. Его тоже не били и даже толкали не очень грубо. Мещерский взял двумя пальцами его за подбородок и, пристально заглядывая в глаза, с усмешкой сказал:
— Ну вот и закончилось твое путешествие, парень. Дальше ты уже не пойдешь.
У капитана были холодные жесткие руки и хрипловатый голос.
— Но ты еще можешь вернуться назад, — продолжал он. — Мы не воюем с детьми. И тотчас же отпустим тебя, если ты расскажешь, кого еще, кроме тебя, послали на связь с красными из пещеры. Ты понял меня?