Такая догадливость, пожалуй, была и излишня. На этот раз покраснели оба: Катя и Алеша. Катя зажала в руке отворотный порошок, поблагодарила Строгова и выбежала на улицу. Следом за ней вышел и Кучин.
— Ну, что? Я говорил; А? Вот голова-то! Дюжине знахарок нос утрет, если только этот отворотный порошок поможет.
— Я тоже думаю об этом. Если поможет. И если… не наделает какого вреда…
Мать поворчала за то, что Катюша опоздала к обеду, выбранила заседания «и всякие там клубы», но в общем все обошлось благополучно. А когда Катюша сказала, что сегодня вечером она никуда не пойдет, то Марья Григорьевна совсем повеселела.
— И лучше! Посидим, чайку попьем. Николай Семенович обещал прийти на часок… Вот человек! Не то, что нынешние! — Марья Григорьевна не упускала случая похвалить Глухарева.
Скоро пришел и он. У Катюши сердце упало, когда Марья Григорьевна, сказала свою обычную фразу:
— Чайку, что ли, попить!
Чайник давно уже кипел на кухне. Катя быстро накрыла на стол новую скатерть и поставила чашки. Николаю Семеновичу всегда ставилась огромная чашка покойного Опочкина, с надписью: "Пей другую". Эта надпись неизменно служила поводом для острот Глухарева и завязывала несложную нить разговора. -
Перед тем как разлить чай по чашкам, Катюша вышла в маленькую каморку, где она спала и занималась, и, быстро развернув порошок, взяла щепотку!
Как она волновалась, всыпая порошок в чашку своей матери! Ее руки дрожали так, что это заметил Глухарев. Но он понял ее волнение в самом благоприятном для себя смысле и потому стал еще разговорчивее, Он, как граммофон с единственной пластинкой, повторялся изо дня в день, Говорил о том, что дом у него — полная чаша, — «конечно, по теперешнему масштабу, советская так сказать». — При этом он и мать Катюши неизменно смеялись. — Что не хватает ему только хозяюшки, — и он многозначительно поглядывал в сторону Катюши.