Но ее музыка действовала на него еще благотворно. Вечерами злой дух одиночества особенно мучил его, как Саула, и Штирнер бежал к своему Давиду — как называл он в такие минуты Эльзу, — и просил ее:
— Играй, играй, Эльза! Я хочу музыки, она успокаивает меня…
И Эльза садилась за рояль и играла овеянные тихой тоской ноктюрны Шопена.
Перед ними вставали картины их безоблачного счастья в первые недели поездки на юг.
Из зимнего сада доносился запах цветов, окутывало очарование южной ночи. Но теперь к этому очарованию примешивалась печаль об утерянном счастье.
— Простите, что я помешал вам, — вдруг услышали они голос Зауера. — Поздравьте меня, сегодня утром у меня родился сын!
Штирнер и Эльза поднялись, почему-то взволнованные этой вестью.
— Я даже не мог сообщить вам об этом по телефону, — продолжал Зауер. Он выглядел очень усталым, но счастливым. — Не спал всю ночь… волновался. Сейчас она спит.
— Благополучно?
— Роды были трудные. Жена очень слаба. Осложнения с почками. Врачи говорят, что ей необходимо будет поехать на юг и, вероятно, надолго. Но она не соглашается ехать без меня. Вы отпустите меня?