С этой станции кончилось шоссе и началась самая отвратительная дорога. Я проезжал ее уже ночью, и мне редко случалось испытывать, даже с фельдъегерем, такие толчки, как здесь, даже ехавши в ссылку с фельдъегерем в Сибирь. Опасаясь за тарантас, я решился остановиться на следующей станции и ехать с рассветом. Часам к 10 я приехал в Переяславль Залесский, старинный город, известный в нашей истории, особенно во времена самозванцев. Здесь, к несчастью, не было лошадей, и я проскучал битых 5 часов. Отсюда опять поехал по шоссе, благословляя просвещение и римлян, научивших, как устраивать эти чудные пути сообщения. Вот один налог, который, я думаю, каждый платит с удовольствием. Тут ночью спишь покойно, ни ухаба, ни рытвины, ни ямы, ни оврага - как начал станцию, так и кончил. Из Переяславля меня сопровождали постоянно осенние дожди. Но, закрытый в своем тарантасе, по шоссе, я о нем и не думал. К ночи, то есть к полночи, приехал в Ростов, где роскошные диваны, чистота комнат, прелестные женские фигурки идеальной красоты, то есть висевшие по стенам, и, наконец, близость Ярославля, куда мне нужно было приехать утром, а не ночью, расположили меня ночевать здесь. Напившись чаю, я лег спать, а перед рассветом, усевшись в тарантас, я отправился в Ярославль, где надеялся увидеть брата, и поэтому с приятными мыслями пустился в эту дорогу.
Глава V
Посреди октябрьского туманного и морозного утра въехал я в Ярославль. Зная дружеские отношения брата к семейству С., я остановился у ворот его дома и вошел в дом, чтоб спросить, здесь ли П. П., как в прихожей вижу его мальчика. Чрез минуту вышел брат и провел меня в кабинет, где было отведено ему помещение. Нет нужды говорить, как радостно было это свидание и как интересно. В первый раз в жизни, получив свободу и взяв на себя каждый особенное занятие, - нам являлось столько вопросов, что мы забывали, с чего начать. Он занимал место начальника парохода и правителя дел компании. Я ехал на восток для построения пароходных подчалков на реке Белая, тогда еще не видавшей пароходов. Оба наши места обеспечивали нас содержанием в 1200 рублей, и мы смотрели друг на друга с каким-то особенным удовольствием, каждый был доволен за другого, ощущая некоторую внутреннюю гордость - чувство, примешивающееся ко всему в бедном человечестве - гордость, что нас считают довольно способными, чтоб сделать, что-нибудь если не блистательное, то хоть выходящее из ряда дел обыкновенных. Брат управлял предприятием, тогда ему новым, - это построение парохода, и только второго парохода на Волге. Я же отправлялся также по поручению не совсем пустому, а именно для открытия судоходства по новой еще для судоходства реке Ик.
Посреди этих интересных разговоров вошел сам хозяин. Это был человек среднего роста, с одной из тех открытых благородных физиономий, которые с первого раза привлекают к себе. И действительно, это был человек прекрасный в полном смысле слова. Сделать добро каждому, обязать самым деликатным образом, помочь в каком-нибудь затруднении, доставить гостеприимство самое радушное - все это было для него величайшим наслаждением. Он даже не походил на обыкновенных добрых людей. Он готов был отнять у себя необходимое, если видел, что оно нужно другому. Не давал себе покоя, если нужно было в чем-нибудь его содействие. Эта удивительная доброта выражалась во всей его наружности, всегда веселой и благодушной. Смотря на него, нельзя было не сказать в душе: вот истинно счастливый человек! И действительно, он обладал тем внутренним миром, которого источник есть довольство светлой совести и любви к людям. За то и дом его, его семейный быт представлял маленький земной рай. Жена его - одна из тех женщин, которой наружность не тотчас привлекает вас. Несколько серьезное выражение лица, какая-то особенная важность в обращении, в разговоре, всегда умном и занимательном, так что эта наружная холодность заставляла вас сохранять ту вежливость, то церемонное внимание к своим словам и движениям, которые вы наблюдаете в высшем обществе, еще мало вам знакомом. Но это только сначала, а потом вы скоро узнаете, что она вполне и во всем была парой своему мужу: те же стремления к добру, та же доброта ко всем, то же радушие, простота сердца и все, что невольно влечет вас к ней. Когда вы наблюдаете ее как мать, ваше сердце наполняется чувством глубокого уважения, потому что вы видите мать, для которой воспитание детей не игрушка, а такая обязанность, в которой ничего не отдается случаю, а все разочтено, обдумано, все имеет целью не только образование умственное, но вместе образование и сердца. С ними жила старушка мать ее, которой чрезвычайно симпатичное лицо с первого взгляда говорит вам, как она счастлива, имея такую дочь и такого сына. Как светел закат ее жизни, безоблачный, тихий, посреди таких детей и внучат, для которых слово бабушки, мамаши и папаши было центром, в котором сосредоточивались все нежные чувства всего этого светлого маленького мира! Чем более вы знакомитесь с этим семейством, тем более восхищаетесь, так что через два, три, четыре дня только вы уже уезжаете с грустью от них, и долго этот мир занимает ваши трезвые мысли, и долго-долго мысль о них наполняет сладостью сердце, и вы мечтаете о новом свидании с ними как о таком удовольствии, которое в ряду немногих и самых приятных. В этом доме все дышит каким-то невыразимым счастием. Вам как-то легко, уютно, свободно. Взглянете на людей - вы прочтете по их лицам их сердечную привязанность и их счастие. Дети их сотворены по идее радости, они прыгают, танцуют, поют - но их веселость чарует вас, она вовсе не похожа на ту резвость иных детей, оставленных без всякого внимания или с вниманием, худшим забвения, которые надоедят вам до того, что одна только учтивость удерживает вас от того, чтобы не выбежать из дому. На детей же нашего хозяина, на их веселость вы смотрите с наслаждением, когда кончается этот гармонический детский говор и восклицания веселости.
Эти детские танцы - милые и грациозные; вам уже жаль, что наступил час их отхода ко сну. Словом, это дивный мир. Приведите сюда мизантропа - и он полюбит людей; несчастливца - и он забудет свое несчастие; неверующего в добродетель и счастие - и он уверует. Тут вы поймете, как еще может быть счастлив человек на земле, если он только способен понимать, что в одних высоких чувствах добродетели и любви - его счастие.
Эти дни незабвенны для меня. Тут мы были вместе с братом, и вместе с ним жили общею жизнью с существами истинно счастливыми, и были счастливы их любовью к нам, так как они и нас полюбили, потому что любовь была потребность их сердца.
Мой тарантас был запряжен, и после обеда я простился с братом и с ними, полный восторга, что еще встретил людей, составляющих красу человечества. Но судьбе угодно было продлить для меня еще это наслаждение, какое нечасто мы встречаем в жизни.
Вне этого жилища мира и радости бушевала жестокая буря. Волга была покрыта седой пеной; целые обозы стояли на берегу, ожидая перевоза. Нечего было делать. Я с внутренним удовольствием возвратился в дом, где, встреченный как старинный друг, уже и остался ночевать, потому что в гостиницу меня не пустили.
Еще приятный вечер. На другой день утром сделался сильный холод, грязь замерзла, буря не утихала, и я, чтоб не терять времени, решился ехать вольным трактом этим берегом Волги. В этот раз простившись, я уже больше не возвращался.
Дорога по колоти была ужасная. Я каждую минуту ожидал, что сломается мой тарантас и это еще задержит меня. Но, к счастию, оси выдержали все толчки, и я продолжал свой путь благополучно. Родные, с которыми мы жили и уже давно расстались, другие родные, от которых только что уехал, брат, милая семья, будущее - сменялось попеременно в мыслях. Одни возбуждали грустное чувство разлуки и грустное размышление: зачем человеку суждено отрываться от приятного и ехать к неведомому. Но тут же представлялась мысль о необходимости трудом приобрести кусок хлеба, если он не был дан даром. Потом являлась беспокоящая мысль - умею ли я обследовать ту реку, которая была целью моей поездки? Мороз, сковавший грязь, начинал меня тревожить. Тут же начали встречаться слухи, что в тех местах, которые мне надо было проезжать, начала свирепствовать холера, что было не очень приятно; но тут слетала в сердце утешающая вера, и смиренная покорность Его святой воле низводила то спокойствие, с которым я снова засыпал до следующей станции. Но вот скоро наступила теплая погода, иногда шел дождь, а иногда радостно выглядывало осеннее солнышко, как бы в знак того, что оно еще не вовсе оставило меня, и это было как бы предзнаменованием, что и мне предстоит в будущем еще много светлых, отрадных дней.