Кондрат Семеныч сразу даже не понял. Потом его толстые пальцы дрогнули, а лицо побледнело.
— Меня… убрать… Меня, который создал этот образцовый совхоз. Меня…
— Да, вас. Потому что вы не умеете подчиняться директивам. На фронте стройки должна быть такая же железная дисциплина, как и на войне, а вы сами бывали на фронте и должны знать, что такое дисциплина. Повторяю: мы очень ценим ваши хозяйственные и организаторские способности. Поэтому я и даю вам добрый совет: одумайтесь и не упрямьтесь. Мы умеем ценить людей. Но тот, кто станет нам на пути, будет снят, какие бы заслуги за ним ни были.
Кондрат Семеныч грузно опустился на стул.
Сел и Туляк.
Наступило напряженное молчание. Все внимательно наблюдали за Кондратом Семенычем. Глубокие складки на его лбу и переносье говорили о тяжелой внутренней борьбе.
— Ладно, — наконец буркнул он угрюмо, сорвался с места, крикнул: — Пока, и убежал.
Все вздохнули с облегчением.
— С ним было труднее справиться, чем со старым Панасом, — улыбаясь, сказал Марков Маришкину. — А все-таки понял его Туляк.
— Еще бы. Легче, как говорится, душе с телом расстаться, чем Кондрату Семенычу с "Зорями".