Автомобильный король резко восстает против вмешательства и контроля государства над промышленностью и банками, он призывает вернуться назад, к прошлому, к неограниченной свободе хозяйственной деятельности, к полной свободе хозяев устанавливать условия труда для своих рабочих.
В октябре 1934 года в самый разгар рузвельтовских реформ газета «Нью-Йорк Таймс», направила в Детройт известную журналистку Анну Мак-Кормик.
Генри Форд. Один из последних портретов
Интервью с Генри Фордом заняло всю первую и вторую полосы газеты. Высказывания семидесятилетнего Форда мало чем отличаются от его мыслей и философии, которые он проповедовал в 1920 и 1925 годах.
Анна Мак-Кормик задала Форду несколько конкретных вопросов:
1. Как он относится к мероприятиям президента Рузвельта и считает ли он необходимым изменить отношения между трудом и капиталом? 2. Считает ли Форд, что рабочие должны иметь голос в промышленности и верит ли он, что это может спасти страну от стачек? 3. Как он относится к социальному страхованию?
На все вопросы старый миллионер ответил резко отрицательно. Он воздал официально дань уважения президенту Рузвельту за его мужество и заботы о восстановлении промышленности, но заявил, что никогда не поверит, чтобы попытки правительственной администрации могли дать серьезные результаты.
Правительство не может изменить хода хозяйственной жизни страны и успешно делать что-нибудь кроме политического управления. Правительство не должно вмешиваться в дела промышленности, его дело — лишь устанавливать правовые принципы и охранять законный порядок.
«Политики, — утверждает Форд, — всегда плелись в хвосте жизни. Настоящая жизнь, революционные реформы создаются где-нибудь на заднем дворе мастерской или в тихой лаборатории ученого. В момент, когда изобретатель предложил человечеству паровую машину, в конгрессах и парламентах обсуждались ничтожные политические вопросы. Мы, люди дела, не желаем, — заявил Форд, — никакой опеки правительства».