...Бельё получили, когда уже стемнело. Пропитанное особым мылом «К», оно не то что попахивало, но прямо-таки воняло всеми запахами дезинфекций, какие только существуют на свете. Симаченко подумал, что теперь противник легче всего сумеет обнаружить батальон по запаху. Старшину с бельём и машиной Симаченко отослал в батальон, а сам отправился на розыски Тамары.
Было очень хлопотно блуждать от одной землянки к другой по узенькой скользкой тропиночке и расспрашивать, где живут сёстры. Он чувствовал себя довольно-таки неловко. Ну, кем ему, в конце концов, приходится Тамара? Ни сват, ни брат. Случайная знакомая. И больше всего он опасался, чтобы не застать её в обществе товарок.
Землянки были разбросаны по всему склону горы, и пробраться к ним было тяжело. Все одинаковые, засыпанные сверху снегом, лишь выходы из них разные: у одной сенцы, возле другой тянется особый коридорчик, выложенный из кирпичиков дерна, чтобы не задувало. Сквозь глыбы снега, покрывающие настил одной землянки, донеслась музыка патефона.
«Отвори поскорее калитку...» — пела актриса, но Симаченко повернул круто назад, подальше от ее голоса.
«Отвори поскорее, как же, — подумал он про себя, спускаясь вниз. — Откроешь калиточку в землянку, а там либо комбат живет, либо комиссар. Спросят, зачем пришёл?»
Цепляясь руками за низкие березки, скользя и петляя, Симаченко сбегал по скользкой тропинке все ниже, пока, наконец, запыхавшись от быстрого бега, не задержался у длинной брезентовой палатки, натянутой у подножья горы. Оттуда, выпуская на улицу лучик света, выбежала женщина в тулупчике.
— Сестрица, помогите мне найти Вишнякову, — взмолился Симаченко.
— Она здесь, в перевязочной, — указывая на противоположную палатку, сказала женщина.
Перевязочная была разделена простынями на две половины: маленькую прихожую, где висела одежда, и помещение, где собственно и перевязывали раненых.
— Больно, сестрица, ой, больно... — послышался из-за простынь чей-то жалобный мужской голос.