Симаченко хотел представиться сам, но Тамара, опережая его, сказала:
— Мой знакомый. Ленинградец. Приехал меня навестить.
— К сожалению, я вынужден оборвать вашу беседу, — сухо сказал военврач, — и не только потому, что перевязочная не место для свиданий, а еще и по той причине, что сейчас сюда принесут раненых. Если понадобится, будете наркоз давать. Готовьте столы!
С чувством досады шагал Симаченко по укатанной санной дороге к батальону.
Полыхало в небе северное сияние. Желтые, оранжевые, голубые, малиновые, молочно-белые, как вспышка прожектора, его лучи то врезывались, как ножи, в синее небо, то, перебегая от одного края небосклона к другому, завивались в гирлянды, дрожали точно от холода, исчезали, рассыпались, обнажая звезды, чтобы через минуту снова соединиться в густых завитках. А вокруг волнистой линией окружали медсанбат засыпанные густым снегом горы. Там, за ними, на севере, откуда доносилась временами пулеметная стрельба и залпы орудий, начинался передний край. В каких-нибудь пяти километрах отсюда сидели в своих блиндажах и землянках горные немецкие егери.
Чувствуя себя не очень уютно на краю чужой холодной земли, напоминая о себе, они постреливали. Когда Симаченко оставил уже позади землянки медсанбата и его подземный гараж, где-то над головой прошелестел немецкий снаряд и разорвался метрах в пятистах на озере.
— Пугаете? Ладно, мы вас пугнем! — подумал Симаченко, предвкушая приближение боевой операции.
Но в то же время, радуясь выходу из землянок на широкие военные дороги, он не мог подавить в себе обиды на доктора с монгольским лицом, который вежливо выгнал его из медсанбата. «Привезли раненых, медсанбат не место для свиданий, ожидаются две операции», — всё это, конечно, было справедливо, но тем не менее Симаченко чувствовал горечь после своей прогулки. Не то что поболтать вволю с Тамарой, но даже и попрощаться с ней ему не удалось.
Сияние меняло краски. Всё больше и больше красных, розовых, багровых появлялось и исчезало на небе.