«Взять меня, к примеру. Сняли у меня повязку, ходить еще не мог по-настоящему. Шаг, другой сделаю и губы от боли закусываю. Хоть перелом и сросся, но, знаете ли, всякие там рубцы, контрактуры, ушибленные нервы. Шутка ли, если у вас перед носом мина рвётся? А начали мне грязью сперва ногу, потом руку парить — совсем другой коленкор. Всё как бы на место вернулось, каждая косточка, каждая жилка, осколком затронутая. Правда, я прихрамываю еще маленько, но еще несколько ванн, и эта хромота, обещают доктора, исчезнет вовсе.
«Тамара, хотел я вам написать еще вот что: мне кажется, что у нас таится непонятное пренебрежение к санитарной службе. «Эх, говорят, доктора, фельдшера, ветеринары там всякие, ну, словом, девятая нестроевая»...
«А всё — пока не приспичило. Ранило человека, тут он другую песенку запевает: «Доктора вы мои, сестрички, вы самые главные мои спасители, как я вам благодарен, как я обязан вам»... И так далее и тому подобное. Ну, и ясное дело, тут появляются всякие другие комплименты, вроде тех, что хочу я вам сейчас сделать.
«Посмотрел я вашу благородную работу изнутри, глазами больного, и мне стало вдруг понятно многое, мимо чего я раньше проходил не замечая. Особенно много я думал об этом в те дни и ночи, когда лежал в госпитале около залива. Подвезли меня к заливу, а залив в тумане. Не переехать.
«...Не спалось, и я вспоминал всё, как меня ранили, как привезли к вам, как оперировал меня Иннокентьев под бомбёжкой и не убежал, как пурга отрезала медсанбат ото всего мира. Помните, Тамара, как вы для больных нашего отделения лепёшечки жарили из муки? Помните, как мы предлагали вам отведать их самой, а вы всё отказывались, говорили, что не хотите, аппетиту нету. Между прочим, вы обманывали нас, думаете, я не знаю, что сотрудники медсанбата трое суток и маковой росинки во рту не имели, кроме пустого чая, а все продукты отдавали больным? Я хорошо знаю это, запасов продуктов-то не было, и мне кажется, все ваше поведение — врачей, сестёр, санитарок во время пурги было таким же воинским подвигом, как и тот, который совершают наши бойцы, бросаясь в траншеи немцев.
«И самая главная ваша заслуга, сестрица, всей врачебной науки советской в том, что она возвращает силу раненым, которые ненавидят немцев и хотят отомстить. Быть может, найдется среди раненых какой-нибудь выродок, подлый трус, который так испугался, что чувство страха перед немцами заглушило в нем чувство ненависти. Не знаю. Но вот с кем я ни лежал из раненых, все ненавидели немцев и хотели, выздоровев, поскорее расквитаться с ними за свои раны, за свою кровь, за кровь всех наших русских людей, пролитую немцами.
«Вы, сестрица, и все доктора возвращаете в армию не только хороших опытных солдат, которые уже нюхнули пороху и знают, что к чему на войне. Вы даете армии злых бойцов, которые за каждый свой шрам будут пускать в немца лишнюю пулю, вы даете бойцов, которых не напугаешь уже смертью. Кто уже видел смерть, кто побывал в руках врачей и знает, как они могут его отвоевывать от смерти, тому, поверьте, смерть уже не будет так страшна, как раньше. И если уж придется помирать, то задёшево свою жизнь никакой бывший раненый не продаст.
«Вот какие мысли мне пришли в голову, Тамара, когда залив был в тумане и я обречен был на долгое ожидание переправы. В них, быть может, очень мало лирики, но в них есть правда, искренняя правда. Так я думаю, и так мне хотелось написать вам.
«Письмо, как видите, написал большое, пальцы работают, ясно — из автомата стрелять буду и гранату швырну куда полагается, и немцам еще «жизни дам», чтобы не ставили на моей дороге мин.
« Я вот его сегодня написал, но отправлять его пока не буду. Пусть полежит. Я отправлю его только из Мурманска. Так и знайте. Доктор Карницкий выпишет меня из госпиталя, я тогда соберу монатки, на поезд — и в Мурманск. Но прежде чем пойти в отдел кадров, откуда меня, несомненно, снова направят к Тиквадзе, я брошу в почтовый ящик это письмо.