И потому-то цельность жизни, единство ее, есть вывод нашего сознания; цельность жизни есть всегда отвлечение от форм. Цельность жизни дается нам в понятии, но не в переживании.
Я переживаю обрывки цельности. Лишь воспоминание мое связывает пережитое. И форма связи умозаключений, и сумма умозаключений -- жизненный опыт, и единство опыта -- теория.
В теории я постигаю цельность жизни, связность ее; на практике я всегда в бессвязности бытия, в хаосе мыслей, чувств, поступков, разбитый на бесконечность форм, потерянный в формах.
Не то было в эпоху доисторическую.
Не существовало тогда многообразия и социальных, познавательных, эстетических форм. Человек в лесу, человек и природа -- вот единственная форма жизни; человек боролся, вместо того, чтобы познавать; борьба за существование -- вот единственное условие жизни; победа над смертью в каждый данный момент жизни -- вот единственное условие познания; трагический смысл этой борьбы -- вот эстетическая форма переживаний.
Социальная, эстетическая и познавательная формы жизни соединялись в творчестве.
Жизнь была творчеством. Жизнь была высоким искусством личности (трагедией), жизнь была вместе с тем и познанием.
И потому-то цельность жизни переживалась в каждом мгновении; эта цельность никогда не осознавалась.
Доисторическая эпоха созидала личность. В отвлеченном сознание доисторического человека плавало в хаосе; в сознании жизни доисторический человек был целостен, гармоничен, ритмичен; он никогда не был разбит многообразием форм жизни; он был сам своей собственной формой. Сознание жизни определялось творчеством.
Где теперь цельность жизни? В чем она?