На детское лицо ее отдаленная ярость испугом да крестною запечатлелась мукою.
А владыка чаровал ее песнями, что всегда ей певал: "Лютое ль горюшко ль сердце твое девичье тучей окручинит, на моих на ветвях есть где повеситься, есть где раскачаться. Веткой длинною шею белую захлестну -- хлестну; ах, вино -- кровь чарленая -- запьянит, затуманит головушку!.."
"Почто же забыла меня, почто разлюбила?"
-- "Не уходи, не чаруйся". Безумно ее охватил Иванушка, с ношей своей драгоценной бросился прочь от куста-ворожея. Освирепел куст, взвихрил окрестность. С позеленевшим лицом она билась в руках у Иванушки, будто пойманная утица.
Протянулась. Руки вдруг заломила. Изогнулась. Заряницей блеснула. На руках дурачка только ветер свистал перелетный.
Было пусто в полях, где раскинулся Иванушка, орошая песок слезами. Видел он на заре танцовавший шумный куст с далекого пустыря.
Нет!
Не было то заря! Нет, горько к бел-горючу камушку, горько девица под кустом припадала. Владыка властный, как смел, кто позволил ему своей рукой, сухой рукой, над ней, зарей, надмеваться?
Убивалась она горько.
Но недаром, знать, душа красная улыбнулась Иванушке: с белым, белым, закаменевшим поднялся лицом он, грозно на куст-кустяной понадвинулся. Силища теперь рвалась, из груди просилась исступленно и мощно. Источало теперь острые мечи его сердце, что из чаши осиянной пролиянную властно мощь током лучило диким. И ни поразглядеть глазом, ни порасслышать ухом ток тот сердечный, от руки богатырской, как от зеркала в пространство отданный. Как на кого ладонь богатырь направит, едкая сила так в того и взойдет огневицею [Огневица -- огнева, горячка (Даль. Т. II. С. 644).]; прямо грудью о камень падет изнемогшая птица; с ветрогонного дерева обдерет лист. А человек? Будто кислотой его сожженная грудь разорвется; тщетно туша на груди огонь ее попаляющий, побежит человек, да и рухнет. Вот какая теперь богатырская во груди у Иванушки силища.