У древних философия охватывала весь кругозор, доступный человеческому знанию; объектом ее была вся действительность; нельзя было говорить о русле ее: кто станет говорить о русле моря? Мысль, как отважный челн, бороздила поверхность моря здесь и там; береговой гранит не сжимал простора; истина, как и ложь, не разбивалась о несокрушимые стены определенных методов. Вот почему в изречениях древних философов произвол сочетается с прозрением. Вот почему за произвольным построением, как за прозрачным стеклом, вырастал его реальный смысл. Среди наиболее достоверных для нас истин вряд ли можно найти такую, которая не была бы формулирована в греческой философии. Развитие наших знаний имеет глубокую связь с умозрениями древних греков; в значительной мере оно ими определяется. Вспомним атомизм Демокрита; вспомним связь Аристотеля с позднейшими натурфилософами. В первоначальных, априористических истинах древних греков, как бы они ни казались наивными, мы узнаем наши формулы, объективно установленные. И обратно, наши эмпирические формулы, при попытках истолковать их логически, приведут нас к созданию совершенно произвольных гипотез. Гипотезы эти приняты, однако, под высокое покровительство науки. Но в древности за произвольным умозрением сквозил его реальный смысл: самая мысль, облеченная в форму умозрения, оттого-то двоилась. Так же и в настоящее время в твердо установленные наукой формулы начинает врываться здесь и там туман метафизических исканий. Дюбуареймоновский возглас "ignoramus et semper ignorabimus" -- как тревожный сигнальный рожок, возвестил, что человеческая мысль опять приблизилась к бездне. И, однако, человечество, в лице его лучших представителей, может быть, именно после сигнала тревоги с какой-то сладостной поспешностью устремилось на опасные кручи, утопая в горном тумане. В результате -- та же двойственность в постановке вопроса об истинном знании, усугубляемая разговорами о научно-философских синтезах, возводящих неотчетливость мысли в обязательный принцип.
Тысячелетняя работа мысли привела нас к упорядочению того, что мы и прежде знали в общем виде. Человечество трудилось над возведением гранитных берегов мысли. Теперь воздвигнуты эти граниты здесь и там. Движение мысли сковано. Во всех случаях развитие мысли свободно лишь в одном направлении. Положим, достигнуто все это. Но вот изобретены аэростаты: поднявшись на известную высоту, не стесняемые гранитами, опять купаемся мы в голубом море произвола1. Для установления вечных пределов познания невозможно ограничиваться вопросами о том, априорно ли наше умозрение или покоится на данных опыта. Для этого нужно переродить самый корень познания, а этого не в состоянии исполнить мы при помощи так называемых точных методов, приводящих к числу и мере лишь поверхность нашего мышления.
Действительность многогранна. Мы можем переменять положение на гранях действительности, но не самые грани. Открывается картина все тех же граней, но только в различных соотношениях. Приводя в порядок элементы познания, мы эти элементы не в состоянии изменить. От нас зависит установить характер соотношений. Мы в состоянии перегруппировать элементы А, В, C, D в ACDB, ADBC, BACD, DAGB и т. д., но мы не в состоянии "А" приравнять "М". Возникает вопрос об отношении без относящихся.
В настоящую минуту мы стоим не на тех гранях познания, на каких стояла греческая мысль. Но мы не можем не видеть того же, что и мыслители древности. Легкомысленно спорить о самых объектах познания. Важно уяснить целесообразность в порядке познания все тех же объектов.
Философия нашего времени, если она желает вступить на более правильный путь, должна предоставить объекты познания циклу соответствующих наук. Наоборот, выработке наиболее рационального порядка соотношений, различно преломляющих грани познания, должен быть посвящен весь труд философа. Такая задача выдвигает на первый план вопрос о методе. В вопросе о нахождении объединяющего метода, дающего относительную свободу догматизму различных научных дисциплин, сказывается единственно в этой форме доступное нам стремление к синтезу -- построение великой мировой башни к небу. Такое стремление полагает за самый синтез первоначальное установление порядка и границ между различными дисциплинами духа. Раз установлены эти границы, выдвигается вопрос о преодолении их всех указанием на догматизм отдельной дисциплины. Где у нас единая наука, от лица которой говорили Конт и Спенсер? Перед нами бесконечность несвязуемых "логий". Далее: выдвигается вопрос о самоограничении духа до полного отрицания всех дисциплин, кроме одной, если она принята как основная. Первое решение грозит привести нас к полной бессодержательности в уяснении явлений мира. Второе грозит навеки заключить нас в тюрьму. Следует решить вопрос таким образом, чтобы не раздробить навеки душу многогранной призмой различных методов, не впасть ни в ограниченность, ни в бессодержательность.
Но раз душа раздроблена и нет выхода к новому единству, вопрос о синтезе необходимо кончается смешением языков, т. е. хаосом и безумием, как при построении Вавилонской башни.
Европейская культура приступила к циклопическим постройкам (Эйфелева башня, статуя Свободы, тридцатиэтажные дома и т. д.). Дай Бог, чтобы эти постройки были доведены до конца. Иначе заложившие основания этих построек титаны будут низвержены в Тартар. Мы должны оправдать их начинания; а то иные постройки будут возводиться на фундаментах критицизма и психологии -- всесветные казармы духа с одиночными заключениями, лишенными света и воздуха...
История развития любой науки рисует нам картину последовательного выпадения из философии. Такое выпадение происходит по мере нарастания опытного материала, относящегося к соответствующей сфере знаний. Стремление объединить разрозненные элементы знания выдвигает вопросы, решение которых зависит от применения к ним специальных методов. Пока данные вопросы в данной сфере знания рассматриваются с общефилософской точки зрения, этим методам нет места. Отделение от философии известной дисциплины знаменует выработку специальных методов. Совершается постепенный переход от философии к науке. Круг вопросов, рассматриваемых с общей точки зрения, разбивается на отдельные сферы. Эти сферы разрастаются; они существуют как самостоятельное целое. Окраска их зависит от применений к ним специальных методов. В этот период развития человеческих знаний философия должна терпеть ряд фиаско. Она оказывается всякий раз выбитой из своих позиций. Науки вторгаются со всех сторон в сферу ее деятельности. Круг этой деятельности бесконечно суживается. В точке соприкосновения философии с любыми научными методами возникает ряд конфликтов. Научная индукция каждый раз твердо и уверенно вонзается в расплывчатые границы философского априоризма.
Для философии наступает роковой момент. Она оказывается без объектов исследования. Все, что когда-либо ей принадлежало, отходит к науке. То, что недавно казалось ледяной вершиной знания, оказывается белым облачком, повисшим над горой. Тихо снимается сияющее облачко; тая, расплывается оно в лазури. Сформировав несокрушимую гору знаний, сама философия оказывается в положении бездомного скитальца. Вот покидает она скалу знаний; но знания, не повитые дымкой, не восхищают нашей души.
Ночевала тучка золотая