Духовное общение Белого с Кублицкой-Пиоттух закреплено тем, что он посвятил ей несколько стихотворений {См. стихотворение "На рельсах" (Андрей Белый. Пепел. СПб., 1909. С. 19--20), а также п. 11 и 17.}, а также лирико-философскую статью "Сфинкс". Текст посвящения, ей предпосланный, подчеркивает его принципиальную значимость: "Посвящаю статью А. А. Кублицкой-Пиоттух, которой обязан возникновением этой статьи" {Весы. 1905. No 9/10. С. 23.}. Белый работал над "Сфинксом" летом 1905 г. {Андрей Белый. Материал к биографии // РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 2. Ед. хр. 3. Л. 52.}, после возвращения из Шахматова, где между ним и матерью Блока произошел первый серьезный конфликт, обнаруживший -- по тому, как его воспринял Белый, -- кардинальное различие в отношении к ценностям мистических переживаний и в понимании предустановленного долга, духовного служения. Конфликт возник из-за С. М. Соловьева, однако одним эпизодом -- оскорбившим Белого непониманием высоких мистических устремлений С. Соловьева, выказанным Александрой Андреевной, -- инцидент не исчерпывался, Белый склонен был его воспринимать в глобальном, "жизнестроительном" аспекте, который и стал идейной основой статьи "Сфинкс". Образ Сфинкса символизировал для Белого "психологическую мистику" {См. письмо Белого к Блоку от 11 или 12 октября 1905 г. (с. 252 наст. изд.).}, смешивавшую воедино "небесное" и "звериное", сакральное и очевидное. В статье, посвященной Кублицкой-Пиоттух, он, создавая сложный и многосоставный калейдоскоп из символов, метафор, житейских наблюдений, цитат и мифологизированных образов, стремился показать многоликость, вездесущность и гибельную природу "сфинксова" начала -- "тумана нечистых смешений" {Весы. 1905. No 9/10. С. 35.}, нагнетаемого "очевидностью", здравым смыслом, животной субстанцией, грозящей уничтожением человеческой духовности и сковывающей или искажающей высокие творческие порывы. Видимо, Белый распознавал власть "сфинкса" над Кублицкой-Пиоттух, когда выстраивал свои образные ряды, но, думается, нарисованная им красочная картина дисгармонии, трагической разорванности бытия и сознания, всепроникающего, агрессивного ужаса и хаоса убедительно говорила и о кризисных симптомах в его собственном мироощущении.
Инцидент в Шахматове положил начало длинной цепи конфликтов, которые на определенное время окрасили все содержание отношений Белого с семьей Блока. Личная драма, развивавшаяся на протяжении 1906 года, изменила отношения Белого с матерью Блока коренным образом: стремясь сохранить хотя бы видимость семейного благоустройства, Кублицкая-Пиоттух всеми силами старалась развести Белого и Любовь Дмитриевну в разные стороны. Былая духовная близость сменилась "дипломатией" вынужденного общения, а свободные лирические импровизации в письмах Белого -- истерическими исповедями и объяснениями. 11 апреля 1906 г. Е. П. Иванов записал в дневнике слова Л. Д. Блок: "Борю все разлюбили; еще Саша ничего, а все, особенно Александра Андреевна" {Блоковский сборник. Тарту, 1964. С. 403 (Публикация Э. П. Гомберг и Д. Е. Максимова). Ср. запись Белого о ситуации, сложившейся в апреле 1906 г.: "Л. Д. таки признается мне, что все осталось по-старому, что она -- любит меня, но что Ал<ександра> Андр<еевна> и Ал. Ал. Блок воздействуют на ее волю" (Андрей Белый. Материал к биографии. Л. 52 об.).}.
После того как осенью 1906 г. Белый, надеясь восстановить душевные силы и разрешить кризисную ситуацию, отправился за границу, он не встречался с матерью Блока на протяжении ряда лет. Итоговую характеристику их отношений дала М. А. Бекетова: "В конце концов отношение сестры моей к А. Белому осталось почти неизменным. Во время более серьезных конфликтов с ним Ал. Александровича она была, конечно, на стороне сына, но, так же как и он, продолжала ценить его как писателя и мыслителя" {Бекетова М. А. Александр Блок и его мать. С. 146.}. Попытки реставрации прежней внутренней связи между ними предпринимались и в 1907 г., в кратковременный период нового и непрочного сближения Белого и Блока, и в 1912 г., когда их дружба восстановилась уже достаточно прочно, но былой доверительности и близости в новых жизненных обстоятельствах возникнуть уже не могло. Своеобразный постскриптум к этой истории общения -- встречи и переписка Белого и Кублицкой-Пиоттух в пореволюционные годы.
Отзывы матери Блока о Белом в эту пору исполнены преклонения перед его творческим даром и уникальностью его личности: "Его присутствие в России важнее всех его слов, которые, как они ни хороши, а все слова и, кроме экстаза, ничего не порождают. Самая же его личность, душа, дух -- развивают атмосферу святой тревоги..." {ЛН. Т. 92. Кн. 3. С. 505 (письмо А. А. Кублицкой-ПИОТТУХ к М. А. Бекетовой от 22 июля 1920 г.).} Об одной из встреч с ним в апреле 1921 г. в петроградской гостинице "Спартак" {Возможно, именно об этой встрече Кублицкая-Пиоттух договаривалась с Белым в недатированной записке (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 209. Л. 3):
Милый Боря, я была у Вас не только потому, что хочу Вас видеть, но и по делу. Когда можно еще к Вам прийти? Позвоните: 612-00 -- Сашин телефон.
Назначьте мне час. Я приду.
A.A.} Александра Андреевна сообщала М. А. Бекетовой: "Приехал Андрей Белый. Я была у него в гостинице, по Сашиному поручению. Он был очень со мной хорош, и вообще хорош" {ЛН. Т. 92. Кн. 3. С. 522.}. Убедительнее всего о том, как, в финале всех сложных перипетий, воспринимала Андрея Белого мать Блока, говорит эпизод, содержащийся в воспоминаниях Н. А. Павлович, дружившей и переписывавшейся с Александрой Андреевной: "Я за что-то рассердилась на Андрея Белого и написала ей об этом в Лугу. Она отвечает 21 мая 1921 года: "Теперешнее отношение к Бор<ису> Николаевичу > тоже совершенно мне непонятно и чуждо. Раз я его люблю, ставлю высоко, все его слабости знаю, не веря ему, как человеку, во многом, -- я и буду его любить и ценить всегда. И никакие "факты" не изменят моего отношения, потому что настоящая любовь фактов не боится"" {Блоковский сборник. С. 461.}.
Последние события, соединившие Белого и Кублицкую-Пиоттух, -- кончина Блока, похороны, дела, направленные на увековечение его памяти. Последние их встречи -- на заседаниях, посвященных памяти Блока. "...После двух выступлений Андрея Белого, когда он так несравненно хорошо говорил о Саше, я от волнения расклеилась <...>, -- писала Александра Андреевна М. П. Ивановой 24 октября 1921 г. -- Маня, как Борис Николаевич говорил о Саше! Все время казалось мне, что и присутствует здесь он, мое дитя, вдохновляет своего брата по духу" {ЛН. Т. 92. Кн. 3. С. 538.}.
39 писем Андрея Белого к А. А. Кублицкой-Пиоттух были впервые опубликованы нами в кн.: Александр Блок. Исследования и материалы. Л., 1991. С. 281--335. 6 писем Кублицкой-Пиоттух к Белому были напечатаны (в извлечениях) в кн.: ЛН. Т. 92. Кн. 3. С. 222-223, 229-230, 253-254, 306.
Из входящих в настоящую публикацию писем Андрея Белого 8 писем (п. 13,27, 46, 47, 49--52) хранятся в Российском Гос. архиве литературы и искусства в фонде В. В. Гольцева (РГАЛИ. Ф. 2530. Оп. 1. Ед. хр. 196), одно письмо (п. 57) -- там же, в фонде А. А. Блока (Ф. 55. Оп. 1. Ед. хр. 547). Остальные 30 писем хранятся в Рукописном отделе Института русской литературы (Пушкинский Дом) РАН в фонде В. А. Десницкого (ИРЛИ. Ф. 411. Ед. хр. 14) {Эти письма были подарены В. А. Десницкому М. А. Бекетовой, наряду с другими материалами архива А. А. Кублицкой-Пиоттух, в благодарность за деятельное участие в издании блоковского литературного наследия: Десницким была написана вступительная статья ко второму тому "Писем Александра Блока к родным" -- "Социально-психологические предпосылки творчества А. Блока" (см.: Письма к родным, II С. 5--45), которая облегчила книге выход в свет. Об этом со слов В. А. Десницкого нам любезно сообщил Л. К. Долгополов.}.