Песня живет; песней живут; ее переживают; переживание -- Орфей: образ, вызываемый песней, тень Эвридики -- нет, сама Эвридика воскресающая. Когда играл Орфей, плясали камни.
Мифология в образе Орфея наделила музыку силой, приводящей в движение косность материи. Песня -- действительный мир, преображенный музыкой, и воображаемый мир, ставший Евою, в ней же.
Песня -- земной остров, омытый волнами музыки, песня -- обитель детей, омытая эфиром моря; тот остров, куда нас звал Заратустра: он звал нас оставаться верными земле.
Песня -- это то единое, что открывается в многообразии: это "ἑν καὶπὰν", то единое, что образует из всех песен одну песнь; песнь песней -- это любовь, ибо в любви -- творчество, в творчестве -- жизнь. Недаром "Песнь Песней" открывается Единым Ликом возлюбленной -- возлюбленной Вечности, которую только и любил Ницше, пророк земли. Откровение указывает нам на тот же лик и на небе: невестой называем мы этот лик. Земные песни, песни небесные -- фата Невесты вечности: вечное возвращение Ницше и возвращение Вечности -- не одно ли: и "кольцо колец, кольцо возврата" -- не брачное ли кольцо?
Мы знаем, что когда мы поем, то и в небе остаемся мы верными земле, а оставаясь верными земле, мы любим небо: где же, как не на небе старая наша земля?
Теперь мы знаем, что душа и тело -- одно, как знаем, что земля и небо -- одно; но теперь уже мы знаем, что земля нашей души и небо плоти нашей -- только творчество: а что область творчества не далекий остров Цитеры, а сама жизнь, знаем мы тоже, знаем и то, что не все в жизни -- жизнь, и не все искусство -- творчество.
А современность умудрила опытом дерзания новаторов искусства, пытавшихся из соединения форм художественного творчества найти форму, освещающую глубины жизненных устремлений. Не в соединении поэзии с музыкой единство этих искусств, -- это-то достаточно мы поняли.
Высочайшая точка музыки -- ее сложнейшая форма -- симфония; высочайшая точка поэзии -- сложнейшая ее форма -- трагедия: жизненно соединить симфонию и трагедию -- невозможно, как нельзя считать жизнью театр, соединенный с концертным залом. Мистерия, открывающаяся нам в жизни, -- и мистерия Вагнера с кольцом и колоколами, что тут общего?
Нам нужно соединение поэзии и музыки в нас, а не вне нас, мы хотим жить действительным единством слова и музыки, а вовсе не отраженным: мы хотим, чтобы не мертвая форма -- купол увенчал храм искусств, а человек -- живая форма. И песня -- весть о человеческом преображении: это преображение в переживаниях наших развертывает единый, сам в себе цельный, путь. На этом пути в преображении видимости постигаем мы свое преображение. Как в горне плавильном плавится наша плоть, а нам кажется, что плавится мир. Тут в делах, в словах, в чувствах человек -- миннезингер собственной жизни: и жизнь -- песнь.
Но и в миннезингере узнаем мы человека, преображающего свою жизнь. И песня его -- весть о преображении. И если человечество подходит к тому рубежу культуры, за которым либо смерть, либо новые формы жизни, в песне и только в песне подслушивает оно собственную судьбу. И мы начинаем песнь нашей жизни.