Поднялась волна образов с богами, Олимпом; ее отобразил эпос; но за этой волной поднялась безобразная волна -- хаос и подземные (хтонические) божества вылезли из бездн подземных, борясь с олимпийцами; и из Индии хлынули дикие волны: орды бакхантов, культ Фаллуса во главе с Дионисом.
И опять поднялась волна образов: Греция отбивалась от хаоса; и по граням соприкосновения бездны подземной с бездной надзвездной, низины и вершины, Диониса и Аполлона, выросла фаланга грозных воинов, воздвигающих оплот против хаоса строгим рядом дорических колонн и строгим рядом законодательств жизни.
Дорической культурой ответила Греция на вторжение варваров. И только потом расцвела трагедия с сокровенным корнем ее Елевзинских мистерий.
-----
Теперь, на закате культуры, опять закипела борьба. Опять щит Аполлонов противопоставлен Лингаму и Иони. Ницше почувствовал трагедию в будущем; но он обманулся в сроках. Условия для трагедии налицо в нашей культуре: песчаные обрывы исторического материка размываются напором хаоса: мы должны или погибнуть, или научиться ходить по волнам. Мы должны строить ковчег нашей души -- воспитать в себе героя: средство для воспитания -- восстание личности против безличия. "Да" говорит Пшибышевский и предает Ницше, провозглашая пол личностью.
Он -- пророк Фаллуса; он воскреситель в нашей культуре всего дикого; вместо того чтобы облечься броней новых образов и выйти за ограду культурного кладбища на единоборство с ночью, он без всякой брони разбивает последние оплоты культуры; и валится на нас в пробитые бреши ночь. Тут он окончательно утратил личность, он -- одержимый; и в этом его величие; он -- первый среди бесчисленных, в то время как Ницше -- немногий среди немногих; только у Пшибышевского неистовство имеет символический смысл. У других -- это только хулиганство. Пшибышевский воззвал к "Сынам Земли", но его сыны -- сыны ночи: он точно открыл апокалипсический "кладезь бездны", и вышла оттуда "злая саранча"; и внешний признак этой саранчи -- хулиганство: и действие -- разрушение: саранча нападает, гогочет, крушит ценности, насилует гимназисток, истязает кошек: больно жалит злая нас саранча. И над всем стоит безликое, дикое, жадное, тупое, саранчиное -- "ха-ха-ха".
Все это -- бесчисленные образы, осаждающие нас; но прообраз их -- Пшибышевский. В этом его величие, сила, значение: оттого-то в нем перекрещиваются все течения ницшеанства и декадентства, старающиеся совратить человечество с намеченного пути. В Ницше ключ к пониманию современности: если хотим мы возрождения личности, героя, если помним, что жизнь -- трагедия (не сон, и вовсе не "ха-ха-ха"), мы должны идти в ночь дорической фалангой: топтать и бить варваров.
В нашей суровости, в нашей безжалостности -- наша трагедия, наш долг, наша молитва о том, чтобы пресуществилась жизнь и стала мистерией.
Пшибышевский творчеством оправдал один из параграфов платформы Ницше; он указал на то, что экстаз, не рождающий образа ценности и определенного пути, -- есть хаос. Мы должны оправдать другое положение Ницше -- восстать на хаос суровостью долга.
И струны лиры натянуть на лук тетивой, чтобы стрелами Аполлона -- стрелами дня -- разить саранчиную стаю, издевающуюся над жизнью: вернуть искусству Аполлонов свет.