Пушкин выполнил социальный заказ; и к удивлению для себя мы узнали, что в то время, как Пушкин думал, что его заказчиком было разоряющееся дворянство, подлинный заказчик, им не узнанный, лишь глухо расслышанный, был: история русскою революционного движения, без ущерба для поэмы видоизменявшего ее первичный смысл, не прикрепленный к образам, но лишь слегка их вуалирующий; и когда слетела эта вуаль -- вещий смысл поэмы выявился в XX столетии.
Ритмическая кривая и есть знак подлинною смысла, меняющего неподлинный смысл: она -- бытие образов, определяющее сознание и поэта и читателя к вечному размножению и омоложению в них заложенною текучею, т. е. диалектикой развиваемою смысла.
ПРИЛОЖЕНИЯ
1. К ВОПРОСУ О СЛУХОВОЙ ЗАПИСИ
Прежде чем сказать нечто о правилах моей слуховой записи, я должен всемерно отвести от себя нападки, которые делает на меня и якобы на "мою школу" (какой не ведаю) проф. Жирмунский в своей интересной и частями весьма дельной, частями довольно поверхностной книге "Введение в метрику". Не дельными страницами я считаю нападки на мои "теории" (таковых нет); не дельно гвожженье читателя указанием, что я де введением пиррихиев, пэонов, диподий, пауз и других элементов стиха разлагаю метр; проф. Жирмунский не понимает основного моего подхода: он -- не теоретический, а экспериментальный; меня интересует фактическое произношение, т. е. стих в живом слове, а не метрическая схема; последнюю я не собираюсь разрушить; но как говорить о живых фактах восприятия, когда об этих фактах в эпоху написания статей "Символизма" (1905--1910 годах) молчали существовавшие учебники метрики? Терминологии не было для названия факта; что есть слово "дух" в словосочетании "дух отрицания" (ударно оно, не ударно ли?): есть ли тут в первой стопе хориямб, хорей, ямб, пэон,-- мне все равно: я пользуюсь терминами пиррихий, ускорение, неударность, полуударение для возможности передачи читателю фактическое явления, которое регистрирую; то я говорю о пиррихиях, то о пэонах, то о диподиях, слагающих 4-х стопный ямб в диметр,-- то, другое, или третье обозначение есть для меня обозначенье какого-то факта; Вестфаль с проф. Коршем и Денисовым могут теоретически осмыслить явление, как диподию; Гумилев -- как пэон; Тредьяковский, как стопу пиррихия; но эти условности номенклатуры отмечают одно; реальное произношение, а не схему обозначения; и поскольку мне нужна отметка факта для статистики его, я сознательно беру термин без критической его проверки, ибо критического исследования в области стиховедения еще не было; не было и реальной попытки описать размер до "Символизма" (не отрицаю многих рассуждений от Ломоносова, Тредьяковского, чрез Востокова до Корша); но эти рассуждения не подали нам многообразия живых строк: не дали историю размера на поэтах.
Итак: все тенденции проф. Жирмунского бороться с моими "теориями" покоятся на чистом недоразумении: тенденции распылить стих не было.
Почему до "Символизма" так мало было попыток описать тот или иной размер русского стиха? И почему после "Символизма" сразу заговорили о реальной стихе, появились и теории интснс, и систематики двойственных слов, и размышления об ипостазе, и размышления о словоразделах? Да потому, что в ямбе я указал на действительные факты, которые надо было осмыслить, которые не изучались в живом опыте описания; теории не интересовали меня, потому что я подвергая их критическому сомнению, пользуясь терминами в сознательно некритическом смыслс, предполагая, что критическая установка явится итогом опыта описания,
Имели смутное представление о методе моего подхода к стиху; я подходил 1), как поэт, слагающий строчки, и потому знающий их в их восстании, чего не знают "профессора" метрики, 2) как чтец, 3) как любитель стиха, 4) как музыкант в душе, 5) как естественник по образованию; я подходил -- живо, реально, опытно; только этим и об'ясняются крики о моих теориях; мои теории" -- описание сырья, систематика сырья, плюс ухо, плюс немножечко вкуса, так как я немножечко... поэт.
Поэтому выпады против теорий, или "тенденций", на протяжении 17-ти лет более чем странны: некий на что-то указал; все обрадовались и записали книги после указаний Некоего; но все некоего бранят и с особый потиранием рук 17 лет строчат: "Белый неправ..."
Во-вторых: отметая ряд нападений на "теории", я первый же но написании "Символизма себе подчеркивая: "Белый неправ был, так то то-то отмечая в "Символизме"; и эти указания себе самому я сделал еще в 1910 году, когда звал на помощь в себе людей, интересовавшихся фактами, мною указанными, в результата чего в 1910 году около меня образовался кружок ритмистов, которому я доложил о своих сомнениях, о необходимости точнее изучить слова, внести точность в отметки, изучить характеры отягчений и ввести строку ямба, приближающуюся к схеме в совокупность строк, так или иначе отступающих от схемы в. живом чтении; т. е. то, на что мне указывают 17 лет, я первый себе указал, указал и нашим сотрудникам; и мы с 1910 года принялись уточнять фонетическую запись и исправлять промахи Андрея Белого; в то время еще не существовало "назиданий проф. Жирмунского мне; и мы, члены кружка, назидали сами себя в духе проф. Жирмунского; так что проф. Жирмунский в историческом становлении русского стиховедения и в своих назиданиях мне отпрыск назиданий кружка, работавшего в 1910--1911 годах над уточнением записи; доказательство того, что такие работы были -- регистр уточнений к "Символизму", существующий у участников кружка литографированного экземпляра {Экземпляр при случае могу представить, как документ.}.