Эту истину часто забывают; для нового усвоения хотя бы простой истины необходимы усилия и взрослому; многие полагают: время получения диплома есть время достижения ими "всепонимания"; в дипломе отмеченный курс многими котируется, как сумма всего полезного; все опричь де или не стоит понимать, или оно само собой понятно; если оно не ясно без усилий, то оно -- чепуха.
Фикция "всезнания" -- признак ограниченности: ограничены и наиболее широко образованные; ограничение начинается там; где нет усилий усвоить; "век живи, век учись" -- не болтается на кончике языка; пословица узнается лишь в горьком опыте роста. Ограниченность не преодолеваема фактически; но осознать ее можно и -- раз навсегда. Осознание меняет стиль отношения к любому предмету знания; человек, полагавший математику в 4-х правилах арифметики и поставленный в необходимость выстроить мост, усядется за дифференциальное исчисление; то, что вчера он считал кабинетною роскошью и непроницаемой темнотой, в итоге усилий станет ясный, как день; специальные предметы вырастают из наложений друг на друга маленьких, ясных истин, взывающих к усилиям усвоения.
Нельзя расплести отвлеченные истины от прикладных; практика вырастает из отвлечения; и -- обратно; окружавшие Лейбница могли полагать: его математическое открытие не нужно жизни; скоро вырос сюрприз: на основании "темных" крючков стали возможны сооружения небывалой мощности; дифференциального исчисления не выкинет ни один практик; для современников Лейбница это -- удар обуха по голове.
Эти удары обуха пересчитываемы в любой науке: медицина без микроскопа не медицина; древний медик Галлен пережил бы этот факт, как удар обуха. "Высшие" математика, физика, химия нужны для ближайших материальных целей; когда-то это не казалось так. Указание на практичность для жизни еще многого другого, незнание чего еще не ударило обухом,-- завтрашний удар; не всегда смешны приставания спецов, зазывающих с площади в кабинет: "Обратите внимание: это -- касается площади. Подчас темнота и ненужность в нашей представлении -- день вникнуть; они подобны лени школьника, которому необходимо правило деления, но который необходимость эту не осознал.
Мы, "взрослые" -- дети в том, что полагаем: время получения нами диплома есть момент "мистическою" нисхождения на нас духа всезнайства, после чего мы можем принимать, отвергать, судить и знать и то, во что вникли, и то, во что не вникали; мы искусственно склеротизируем мозг, не питая его усилием к пониманию; не все то темно, что нам кажется темным; и не все то ненужно, чего мы не знаем.
С этих слов приходится начинать тему книги моей.
Нет печатного листка без "стишков"; в статьях и диспутах судят и рядят о том, как их писать; круг ценителей стихов огромен; недавно он был крайне мал. Письма в "Читателе и Писателе" уделяют внимание вопросу: следует, или не следует, печатать стихи короткими строчками. Большинству невдомек, что вопрос не разрешим без научной постановки вопроса об отношении метра к ритму и интонации; раздел строки -- творческая композиция; строка -- неделимое единство; меняя ее, я меняю и интонацию. Непонимание азбучной истины и всякое "докажите" вырывает у стиховеда ответ: "И -- докажу: математикой!" -- "Как?" Восклицание -- выявление незнания и задач стиховедения и природы поэта. Возьмите ноты, и вы увидите в них наличие ряда знаков, не привитых поэтической речи. Расстав слов в строке -- недостающий современному поэту препинательный знак; современный поэт вышел к массам произносить на трибуну; он волит быть исполнителей. Кроме того: манифестационно-интонационный стиль произнесения заново сформировал новые тенденции к воскрешению древних мотивов. Появилась тенденция к молоссам, с которыми древние греки шли на бой; молосс -- три к ряду лежащих ударных: (', , ',), соответствующих трем односложный словам, которых слить в строку -- трудно: они три строки.
Я привожу лишь один из десятков примеров того, где спор о стихах без истории стиховедения и принципов его, не говоря уже о знании процесса формования внутренней интонации в поэте, не решим письмами в редакцию или приятным и безответственным диспутированием.
Нужно еще усилие понять то, к чему появился интерес.
Новое возражение: стихи -- отдых, дессерт обеда; стоит ли проявлять усилия к пониманию их? Но -- вспомним: не халтурщики и не певчие птицы стояли в авангарде поэзии, а ученые, как Гёте, Ломоносов и Пушкин-историк. Сказать, что стих обойдется без науки о нем -- сказать: медицина обойдется без микроскопа; поэзия -- не щебет, а практическое делание; вот обух наших дней, о который разбиваются многие любители "стишков" с налета; ведь и наука -- поэзия; "вдохновение нужно и в математике" -- говорил Пушкин, а Гёте коробило, когда видели в нем лишь талант певца и не видели учобы и усилий мастера; Леонардо-да-Винчи оттого огромен, что он был поэтом и в художество, и в анатомии; вместе с тем: и в художестве, и в анатомии он был ученый; читатель поэта в наши дни должен стать и поэтом, и ученый одновременно, как и поэт в наши дни -- читатель, исполнитель собственных композиций; все это вытекает из обобществления орудий творческого производства; обобществление это -- передача в порядке читателю станков творчества, а не анархический захват -- для... порчи этих орудий.