- С бабой моей...
- И баба делает?..
- И баба моя...
- Да ты, паря, - обратился столяр к Петру с какой-то особой сладостью, - не сумлевайся насчет таво, што... и протчее: Сидор, вот тоже, Семеныч, - как-то размяк вдруг столяр, - и ён, тоже: самый что ни на есь холупь заправский.
А з а п р а в с к и й г о л у б ь , сидя за столом, чванно дул в кипяток толстыми губами; странно было одно: не вздували огней.
Но никакого страха к дохленькому мещанинишке не чувствовал Петр; видел, что сидят вот они за столом втроем: он, Митрий да космач; а Сухоруков меж ними - ч е т в е р т ы й ; но страха Дарьяльский не испытывал вовсе; правда, чувствовал он какое-то отвращенье, почти гадливость к этому меднику; скоро ему стало ясно, что мещанин был способен на всякую гадость, какую только ни измыслит человеческий род; это было ясно Петру по тому виду, с каким столяр потчевал гостя. Петр догадывался, что легла между ними позорная тайна; медник же, бесстрастно, дул в кипяток с потрясающим чванством, будто и столяр, и Петр, и Матрена - предметы, которые в руки медниковы попались, да так, что добычи своей уж больше медникова рука не выпустит.
Петра затошнило; он вышел; пятиперстный багровый венец еще все стоял вдалеке; Петр встюмнил, как день за днем проходил неприметно, как уже осень сходит и писком синиц, и желтым убором широкошумных деревьев.
Перед избой под коровой сидела Матрена, у коровы вытягивая "титьки"; молоко попрыскивало в медное ведерцо.
Петр задумчиво стал над Матреной:
- Знаешь ли ты, что столяр замышляет меня погубить?