"Почий, братец", - отозвалось оттуда.
Она ему еще живому прикрыла глаза; он отошел; он больше не возвращался...
В хмуром, едва начинающемся рассвете, на столе плясало желтое пламя свечи; в комнатушке стояли хмурые, беззлобные люди, на полу же - судорожно дышало тело Петра; без жестокости, с непокрытыми лицами о н и стояли над телом, с любопытством разглядывая то, что они наделали: и смертную синеву, и струйку крови, сочившуюся из губы, прокушенной, верно, в горячке борьбы.
- Жив ошшо...
- Дыхает!
- Давни-ка ево...
Простертая женщина накрыла его серебряным голубем.
- Оставь: он ведь - наш братик!
- Нет, ён придатель, - отозвался из угла Сухоруков, свертывая цигарку.
Но она обернулась и укоризненно сказала: